Эдуард Сероусов – Диалекты физики (страница 15)
– Если вы будете спрашивать «что они говорят» – я не смогу ответить. Если будете спрашивать «что вы чувствуете, когда слышите» – смогу. Это… – он помолчал, – разные вопросы. С разными ответами.
Аналитик кивнул. Встал, попрощался коротко – профессионально, как человек, который думает уже о следующем разговоре. Ушёл.
Варма задержалась. Убрала дневной браслет, проверила постоянный, записала последние показания. Потом остановилась у двери.
– Кай, – сказала она.
– Да.
– То, что вы рассказали про голос матери. – Она смотрела на него ровно. – Это важные данные. Спасибо, что сказали.
– Я сказал для протокола.
– Я знаю. Всё равно спасибо. – Пауза. – Если что-то ещё – что кажется значимым, даже если кажется несущественным для протокола – говорите. Мне или кому угодно. Хорошо?
– Хорошо.
Она ушла.
Кай сидел один в медицинском модуле и думал о памяти.
Запах пережаренного лука – это было точно. Пластиковый стол у окна – он помнил его фактуру, помнил, что один угол был чуть сколот. Небо над Ханоем в семь утра – сизое, влажное, с тем конкретным светом, который бывает только в субтропиках ранним утром. Это всё было.
Голоса – нет.
Не только матери. Он понял это только сейчас, сказав вслух про голос матери, – словно произнесённое стало заметным: голосов в памяти не было почти ни у кого. Ни у матери, ни у отца, ни у человека, с которым он работал три года на UN-3 – Такаши, который погиб в аварии вместе с ним, только не выжил. Кай помнил его лицо. Помнил его руки, как он держал инструменты. Помнил запах его куртки – технического масла и чего-то ещё.
Голоса – нет.
Была ли это нормальная работа памяти? Люди забывают голоса умерших – это документированный феномен, Варма наверняка знала. Но голос живой матери? Голос человека, которому он звонил три месяца назад и который говорил с ним сорок минут по видеосвязи?
Он не помнил.
Он помнил разговор. Помнил, что говорила мать – содержательно, о том, что сосед переехал и что в саду наконец зацвели розы, которые она сажала два года. Помнил, что он отвечал. Помнил её лицо на экране – постаревшее, но узнаваемое.
Голос – нет. Как будто кто-то вырезал аудиодорожку и оставил только видео.
Кай встал и подошёл к торцевому иллюминатору.
Там – правее Луны, в направлении, которое он всегда называл «туда» – был сигнал. Сейчас, как и каждый день, как и каждую ночь. Тон. Намерение. Ожидание.
Он думал об этом сигнале не как о внешнем. После семнадцати минут на UN-3 без МКУ, после того, как что-то изменилось внутри него так, что ни один тест Вармы не мог это измерить напрямую – сигнал не был внешним. Он был где-то между «снаружи» и «внутри». Как голос, который слышишь не ухом.
Он прижал руку к холодному стеклу.
Ожидание – это было точное слово. Но не нетерпеливое. Не тревожное. Оно было такого рода, которое бывает у людей, привыкших ждать очень долго – у которых ожидание стало нейтральным состоянием, таким же, как дыхание. Просто – да, мы ждём. Мы ждали. Будем ждать.
Но было ещё что-то в тоне, что он сказал аналитику «ожидание ответа» и не сказал больше. Потому что больше – было сложнее. Там было ещё: вопрос. Не требование, не угроза. Простой, очень простой вопрос, который он не мог перевести в слова, потому что он был не на языке слов. Но суть его он понимал.
Суть его была: почему вы медлите?
Не с осуждением. Не с раздражением. Просто – с тем удивлением, которое бывает у человека, который ждёт автобус и видит, что автобус уже стоит на остановке, но никто не садится. Просто – удивление.
Кай смотрел в иллюминатор. За стеклом – темнота и звёзды.
– Они спрашивают, – сказал он тихо, сам себе, в пустой медицинский модуль, – почему мы медлим.
Стекло под рукой было холодным.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.