Эдуард Сероусов – Биозонд (страница 12)

Вопросы продолжались сорок минут. Ильзе Брандт спросила о методологии корреляционного анализа – единственный вопрос, который касался науки, а не последствий, – и Лена ответила подробно, с благодарностью, потому что методологический вопрос был территорией, на которой она чувствовала себя уверенно. Брандт кивнула – не удовлетворённо, но с той сдержанной серьёзностью, которая у хороших учёных заменяет одобрение.

Российский военный не задал ни одного вопроса. Сидел, слушал, смотрел – не на слайды, а на Лену. Как будто данные его не интересовали. Его интересовал человек, который данные принёс.

Координатор объявил перерыв.

Кофейный автомат стоял в коридоре на третьем подземном этаже – в нише между двумя дверями без табличек, рядом с огнетушителем и плакатом «Emergency Assembly Point → Arrow →», стрелка которого указывала в стену. Автомат был швейцарский – Jura, модель, которую Лена не знала, с сенсорным экраном и четырнадцатью вариантами напитков, от эспрессо до «Chai Latte Bio».

Лена вставила купюру – пять швейцарских франков, полученных в обменнике аэропорта. Автомат проглотил купюру, подумал три секунды и выплюнул обратно. Лена расправила купюру, вставила снова. Автомат проглотил, подумал и выплюнул. Лена расправила, вставила. Автомат проглотил, подумал, и на сенсорном экране появилась надпись: «Bitte wenden Sie sich an den Kundendienst / Please contact service».

Лена ударила по автомату ладонью – коротко, точно, в верхний левый угол корпуса, с тем особым углом атаки, который она выработала за пять лет общения с кофейными автоматами филологического факультета СПбГУ, где она, будучи аспиранткой, ходила за кофе, потому что автомат на биофаке был ещё хуже. Удар по СПбГУшному автомату решал проблему в семидесяти процентах случаев. Швейцарский автомат оказался менее восприимчив: экран мигнул, но надпись не изменилась.

Лена ударила ещё раз – чуть сильнее.

Автомат загудел. Экран сменился на список напитков. Лена нажала «Espresso doppio» и услышала за спиной шаги.

– Ма'ам, – голос охранника, стоявшего у ближайшего поста. Молодой, в чёрном костюме, с проводком наушника. Он смотрел на неё с выражением, в котором профессиональная бдительность боролась с попыткой не засмеяться. – Пожалуйста, не бейте оборудование.

– Оно работает, – ответила Лена, указав на автомат, который сейчас шипел и выдавливал в стаканчик тёмную жидкость. – Иногда нужен физический аргумент.

Охранник не ответил. Отвернулся. Лена видела, как дрогнули его плечи.

Кофе был ожидаемо отвратительным – горький, пережжённый, с привкусом пластика от стаканчика. Лена пила его мелкими глотками, стоя у стены, и думала не о данных.

Она думала о генерале. О его вопросе – «можно ли использовать как оружие» – и о том, что вопрос этот был не злым и не глупым. Он был естественным. Это был первый вопрос, который задавал любой человек, чья работа – защищать территорию: можно ли это контролировать? Можно ли направить? Можно ли обратить в свою пользу? Инструментальное мышление. Рефлекс. Генерал не был плохим человеком – он был человеком, обученным превращать неизвестное в инструмент.

Она думала о китайском представителе. О его вопросе – «можно ли остановить» – и о том, что этот вопрос был зеркальным отражением первого. Контроль. Изоляция. Ограничение. Две стороны одной монеты: одна хочет использовать, другая – запереть. Ни одна не спросила: что это значит?

Впрочем, для этого были учёные. Брандт спросила о методологии. Ямамото – о воспроизводимости. Лена ответила обоим, и ответы были честными, и в честности этих ответов было больше тревоги, чем во всех вопросах военных, потому что учёные спрашивали о границах знания, а границы знания – это границы контроля, и за ними – темнота.

Кофе кончился. Лена смяла стаканчик – привычка, нервная, нефункциональная – и бросила в урну. Промахнулась. Подняла. Бросила снова. Попала.

Она подумала о Маше. О том, что прислала ей сообщение перед вылетом: «Уезжаю на пару дней, рабочая поездка. Еда в холодильнике». Маша ответила: «Ок. Какая еда». Лена: «Сырники. И йогурт». Маша: «Сырники вчерашние?» Лена: «Позавчерашние». Маша: «Мам, это биологическое оружие, а не сырники». Лена улыбнулась – тогда, в такси по дороге в Пулково. Сейчас – тоже, но улыбка была другой: тяжелее, с привкусом чего-то, что она не хотела называть.

Перерыв заканчивался. Лена пошла обратно по коридору – мимо дверей без табличек, мимо огнетушителей и плакатов, мимо мира, который ещё не знал, что происходит, и который – в лице семнадцати человек за овальным столом – уже начал реагировать так, как реагируют люди, обладающие властью: контролировать. Направлять. Запирать.

Никто не спросил: что это значит?

Впрочем, она и сама не знала.

Закрытая дискуссия длилась два часа и была, по ощущениям Лены, чем-то средним между допросом и экзаменом по предмету, который ещё не существует.

Координатор вёл заседание жёстко, распределяя время, обрывая уклонения, возвращая к повестке. Повестка была простой: что мы знаем, чего не знаем, что делать. Первый пункт занял тридцать минут. Второй – полтора часа. Третий – не был закрыт.

Лену спрашивали. Много, подробно, с разных сторон – как допрашивают свидетеля, только вежливее. Может ли синхронизация повториться? Вероятно. Где? Невозможно предсказать, но наиболее вероятны регионы с высокой цифровой плотностью – Сеул, Шанхай, Лондон, Сан-Франциско. Когда? Если кривая сохранится – недели, может быть, дни. Масштаб? Нарастающий. Опасность? Для большинства – минимальная: 0.3 секунды замирания не причиняют вреда. Для водителей, хирургов, пилотов – потенциально смертельная. Для семерых, потерявших сознание в Токио, – непонятная.

– Непонятная – что означает? – спросил кто-то из гражданских. Британский акцент, мягкий, как стёртая перчатка.

– Означает, что мы не понимаем, что с ними произошло. Они пришли в себя, жалоб нет, физиология – в норме. Но их ЭЭГ во время эпизода не соответствует ни одному описанному состоянию. Это не обморок, не эпилепсия, не нарколепсия. Это что-то другое.

– Что?

– Я не знаю. – Лена произнесла это в третий раз за час и перестала считать. «Я не знаю» было самой честной фразой в её арсенале и, судя по лицам, самой неприятной для аудитории.

Ближе к концу – предложения. Координатор обвёл стол взглядом, и каждый высказался, коротко, по-деловому.

Американская сторона: немедленное создание рабочей группы при Совете национальной безопасности; закрытый мониторинг; привлечение ресурсов DARPA для изучения «потенциала нейронной синхронизации». Лена перевела для себя: они хотят оружие.

Китайская сторона: создание «зон контролируемого электромагнитного фона» в крупных городах; ограничение публикаций по теме; совместный мониторинг – но с национальным контролем данных. Лена перевела: они хотят стены.

Европейцы: координация через ВОЗ; протокол реагирования; этическая комиссия; прозрачность (слово, которое вызвало лёгкий кашель у американского генерала). Лена перевела: они хотят процедуры. Комитеты и протоколы – пока мир горит.

Российская сторона – молчала. Военный, просидевший всё заседание не раскрывая рта, наконец произнёс одну фразу: «Данные доктора Сорокиной должны быть обработаны в первую очередь нашими специалистами. Она – гражданка Российской Федерации, и проект базируется в Санкт-Петербурге». Лена посмотрела на него. Он посмотрел в ответ – без выражения, без давления, просто: факт.

Координатор записал. Не прокомментировал. Объявил следующую встречу через неделю. Попросил всех участников подписать соглашение о неразглашении – четыре страницы мелким шрифтом, которые Лена прочитала полностью, потому что подписывать непрочитанное – не в её правилах, и нашла формулировку, которая технически запрещала ей публиковать результаты «Морфея» без согласования с «Координационным комитетом». Она подписала – потому что не подписать означало потерять доступ к чужим данным, а чужие данные были ей нужны. Компромисс. Второй за последнее время – после сделки с российскими спецслужбами, о которой она предпочитала не думать.

Заседание закончилось. Люди вставали, собирали папки, обменивались рукопожатиями – быстрыми, деловыми, без тепла. Мир начинал реагировать. Механизм запущен: рабочие группы, протоколы, закрытые каналы. Лена знала, как работают институты – медленно, инерционно, с трением, – и знала, что медлительность институтов иногда спасительна, а иногда – смертельна, и отличить одно от другого можно только задним числом.

Она убрала ноутбук в сумку, положила блокнот, застегнула молнию. Встала. Ноги затекли от двух с половиной часов сидения – лёгкое покалывание в стопах, которое она привычно проигнорировала.

Брандт подошла к ней у двери.

– Доктор Сорокина. Хорошая работа.

– Спасибо.

– Это не комплимент. Это оценка. – Брандт смотрела на неё прямо – серые глаза, без уловок. – Вы знаете больше, чем показали. Корреляция с ЭМ-полем – вы не верите, что это простой катализатор. Вы думаете, что это среда. Канал.

Лена не ответила. Брандт не ждала ответа.

– Когда будете готовы – свяжитесь. Мой институт имеет ресурсы, которых нет у вашего. – Пауза. – И мы не подчиняемся ни одному из тех генералов.

Она ушла. Лена постояла у двери, потом вышла в коридор.