Эдуард Сероусов – Биозонд (страница 11)

Конференц-зал – не тот большой, который показывают по телевизору, с кольцевым столом и флагами. Маленький, на двадцать человек, в подвальном этаже, без окон, с лампами дневного света и овальным столом из светлого дерева. На столе – бутылки с водой, стаканы, микрофоны, папки с логотипом, который Лена не узнала: стилизованная сфера, пересечённая тремя линиями. Ни флагов, ни табличек с именами.

Люди уже сидели.

Лена насчитала семнадцать человек. Она не знала ни одного в лицо – кроме двоих: профессор Ямамото из Осакского университета, с которым она пересекалась на конференции по нейровизуализации в Сиэтле три года назад (тихий человек, специалист по фМРТ, с привычкой протирать очки перед каждым ответом), и доктор Ильзе Брандт из Института Макса Планка, которую Лена знала по публикациям – одна из лучших в мире по вычислительной нейронауке, высокая женщина с коротко стриженными седыми волосами и выражением лица, говорящим: «Удивите меня, если сможете».

Остальные – тёмные костюмы, военные мундиры, невыразительные лица людей, чья профессия требует невыразительности. Лена идентифицировала по крайней мере четырёх военных – двое в американской форме, один в китайском мундире Народно-освободительной армии, один – российский, с погонами, которые она не умела читать. Остальные – гражданские, но из тех гражданских, которые сидят прямо, говорят коротко и смотрят так, будто записывают тебя на внутренний диктофон.

Совещание открыл человек, сидевший во главе стола, – худощавый, лет шестидесяти, с седыми висками и загорелым лицом. Говорил по-английски с лёгким акцентом, который Лена не смогла определить – скандинавский? голландский? Представился: «Координатор» – без имени, без должности. Объяснил формат: три доклада по двадцать минут, потом – вопросы, потом – закрытая дискуссия. Стенограмма не ведётся. Записывающие устройства – запрещены. Мобильные телефоны сданы на входе.

– Доктор Ямамото, – сказал Координатор. – Начнём с вас.

Ямамото встал, протёр очки и двадцать минут описывал токийскую вспышку с точки зрения нейрофизиологии: данные из госпиталя Кэйо, ЭЭГ семи госпитализированных, аномальный тета-паттерн, отсутствие классификации. Он говорил осторожно – каждое утверждение обёрнуто в оговорки, как хирургический инструмент в стерильную салфетку. «Мы наблюдаем…» «Предварительные данные свидетельствуют…» «При условии подтверждения…» Лена узнавала стиль – это была та же защитная лексика, которой она пользовалась сама. Броня учёного, который знает, что данные говорят невозможное, и не хочет быть тем, кто скажет это вслух.

Второй доклад – представитель CERN, физик, имя которого Лена не запомнила, потому что он говорил быстро, невнятно и о вещах, которые были за пределами её специализации: аномалии в фоновом электромагнитном поле, зарегистрированные двумя детекторами в момент вспышки. Не гравитационные, не магнитные – другие. «Мы не знаем, что это, – сказал он. – Мы знаем, что это было. И что оно совпало с событием в Токио с точностью до миллисекунды».

Потом – её очередь.

Лена встала. Подключила ноутбук к проектору – здешний, в отличие от институтского, заработал мгновенно и беззвучно. Первый слайд: «Проект «Морфей». Аномальная когерентность содержания и нейрофизиологии сна. Предварительный анализ».

Она посмотрела на зал. Семнадцать лиц. Семнадцать пар глаз, обученных разным вещам: одни – замечать ложь, другие – вычислять угрозу, третьи – искать уравнение. Всем нужно было одно: понять. И ни один не был готов к тому, что она собиралась показать.

– Проект «Морфей» – программа картирования человеческого сна, – начала она. – Двенадцать миллионов добровольцев, сорок семь стран, семь лет непрерывного сбора данных. Я руковожу проектом с момента основания. То, что я покажу, основано на полных данных проекта и верифицировано мною лично.

Она не торопилась. Вела их через данные тем же маршрутом, которым шла сама: от рутины к аномалии, от аномалии к паттерну, от паттерна к экспоненте. Кластер 7741-Δ. Двадцать три записи. Белая равнина. Фигура на горизонте. Коэффициент сходства 0.94. Ретроспективный анализ – экспоненциальная кривая, начавшаяся с единичных случаев семь лет назад.

Слайд с глобусом – красные точки, расползающиеся по поверхности Земли. Она видела, как несколько человек за столом подались вперёд – непроизвольно, как подаются к экрану, когда изображение перестаёт быть абстракцией и становится масштабом.

– На момент токийской вспышки, – продолжала Лена, – количество совпадающих записей о белой равнине в базе «Морфея» превысило двадцать тысяч. После вспышки – за одну ночь – добавилось одиннадцать тысяч только из токийского кластера. Сегодня – суммарно более пятидесяти тысяч. Экспонента не замедляется.

Слайд с наложением ЭЭГ. Двадцать три кривых – и все повторяли одну форму.

– Это не совпадение содержания, – сказала она. – Это совпадение нейрофизиологии. Тета-ритмы в REM-фазе сна у разных людей в разных точках планеты демонстрируют топологически идентичную структуру. Такого не бывает. Это противоречит всему, что мы знаем о нейрогенезе, об индивидуальной вариативности, о механике сна. Каждый мозг – уникален. Каждый сон – уникален. Но эти люди спят одинаково.

Пауза. Она позволила тишине поработать – приём, которому научилась на конференциях: дать залу переварить.

– И последнее. Корреляция.

Слайд: два наложенных графика. Первый – плотность совпадающих снов по регионам. Второй – плотность цифровой инфраструктуры: 5G-покрытие, Wi-Fi-точки, IoT-устройства. Кривые повторяли друг друга.

– Географическое распределение паттерна коррелирует не с численностью населения, не с культурой, не с генетикой – а с плотностью подключённых устройств на квадратный километр. Коэффициент корреляции – 0.87, p менее 0.001. Токийская вспышка произошла в регионе с максимальной цифровой плотностью на планете. Зона «замирания» убывала от эпицентра по закону обратных квадратов – так же, как убывает интенсивность электромагнитного поля.

Она выключила проектор. Свет – не нужен. Достаточно тишины.

– Я не знаю, что это. У меня нет механизма, нет модели, нет объяснения. У меня есть данные. Данные говорят: что-то синхронизирует миллионы мозгов во сне, и делает это с нарастающей скоростью, и каким-то образом связано с электромагнитной средой. Токио – первый случай, когда синхронизация вышла в бодрствование. Если кривая сохранится – следующий эпизод будет масштабнее.

Она села.

Тишина длилась четыре секунды – Лена считала, привычка, – потом начались вопросы.

Первым говорил американец. Генерал – двухзвёздный, если Лена правильно прочитала знаки различия, – крупный, с лицом, которое выглядело так, будто его вырезали из дуба и забыли отшлифовать. Он не встал. Говорил сидя, руки на столе – большие, тяжёлые, загорелые.

– Доктор Сорокина. – Произнёс фамилию на удивление правильно – оценил кто-то из помощников, очевидно. – Вы описали феномен, который одновременно поражает миллионы людей без их согласия и воли. Мой вопрос прост: это можно направить? Контролировать? Использовать как средство воздействия?

Лена посмотрела на него. Прямой вопрос – и в нём была своя честность. Генерал не пытался замаскировать интерес. Он отвечал за безопасность – его или чужую, в данном случае не важно, – и его первый инстинкт был: можно ли это превратить в оружие.

– Генерал, на текущий момент у нас нет понимания механизма. Мы не знаем, что вызывает синхронизацию – мы знаем только, что она коррелирует с цифровой средой. Корреляция не означает каузальность. Говорить о направленном использовании – преждевременно.

– «Преждевременно» – это «нет» или «пока нет»?

– Это «я не знаю». Я не знаю, можно ли это использовать. Я не знаю, можно ли это остановить. Я не знаю, что это такое. Я могу описать то, что наблюдаю, и предложить гипотезы. На данный момент – не более.

Генерал кивнул – не удовлетворённо, но и без раздражения. Он был из тех, кто ценит «я не знаю» выше, чем ложную уверенность. Или – из тех, кто делает вид, что ценит.

Следующий – китайский представитель. Гражданский, но с военной выправкой, в тёмно-синем костюме, с лицом, которое не выражало ничего – профессионально, методично, как маска, вырезанная мастером. Говорил по-английски медленно и чётко, взвешивая каждое слово.

– Доктор Сорокина. Вы показали, что процесс ускоряется. Вы показали, что он связан с инфраструктурой. Мой вопрос: если связь каузальная – можно ли замедлить или остановить процесс, ограничив доступ к цифровой среде?

– Вы имеете в виду – отключить интернет?

Короткая пауза. Лицо не изменилось.

– Я имею в виду – снизить электромагнитный фон в определённых зонах. Контролируемое ограничение.

– Если корреляция каузальна – теоретически, снижение ЭМ-фона может замедлить процесс. Но мы не знаем, является ли цифровая среда причиной или катализатором. Если она катализатор – ограничение замедлит, но не остановит. Если причина – ограничение поможет, но в глобальном масштабе отключение цифровой инфраструктуры создаст хаос, сопоставимый с тем, который вы пытаетесь предотвратить. Кроме того, я должна подчеркнуть: на данном этапе это гипотеза, не рекомендация.

Китайский представитель записал что-то в папку. Ручка – чёрная, металлическая, тонкая. Почерк – мелкий, аккуратный. Лена видела всё это краем глаза и думала: он уже просчитывает. Зоны ограничения. Масштаб. Стоимость. Последствия. Для него это – не научная загадка. Это – задача управления.