Эдуард Сероусов – Апгрейд (страница 11)
Она думала о вопросе, который задала Оконкво, и об ответе, которого не последовало.
Никто не ответил, потому что никто не думал об этом – ещё не думал, потому что для них депо было гипотезой, угрозой, чем-то, что нужно контролировать и засекречивать и передавать военным. Они ещё не добрались до вопроса о том, что делать, если военные не могут его уничтожить.
А она уже добралась.
Это было неудобным местом, в котором она оказалась – не потому что хотела, а потому что данные привели именно сюда. Это был её рефлекс, её профессиональная деформация, и она не знала, было ли это хорошо или плохо. Она просто не умела остановиться на полпути.
Она дошла до перекрёстка. Подождала зелёного сигнала – здесь это делали все, это была Женева.
В гостинице она заказала ужин в номер, потому что не хотела ни с кем разговаривать. Еда пришла через двадцать минут – что-то с рыбой, нейтральное, приличное, она ела не думая о вкусе. За окном темнело, озеро исчезло за темнотой и огнями набережной.
Она открыла ноутбук.
Черновик препринта существовал уже три недели – она начала его сразу после первой ночи в лаборатории, по привычке оформлять данные в текст. Это был не законченный материал: структура есть, данные есть, методология есть, выводы – осторожные, с правильными оговорками. Достаточно, чтобы мировое научное сообщество поняло масштаб. Недостаточно, чтобы доказать всё до конца.
Она открыла черновик. Прочитала его с начала – медленно, как будто читала чужой текст. Нашла три места, которые хотела изменить. Исправила одно. Оставила курсор на втором.
Засекречено на шесть месяцев.
Она подписала соглашение о конфиденциальности перед брифингом. Стандартная процедура. Она его подписала, потому что иначе её бы не пустили в зал.
Она смотрела на текст препринта и думала о том, что соглашение о конфиденциальности – это юридический документ, а не физический запрет. Нарушение соглашения о конфиденциальности в области научных данных, которые касаются всей планеты, имеет одни последствия. Молчание о данных, которые касаются всей планеты, имеет другие.
Она не знала, какие из этих последствий хуже.
Она закрыла черновик.
Налила себе воды из бутылки на столе. Выпила. Поставила стакан.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Такеды. Она открыла его – Такеда писал по-русски, потому что когда-то давно они договорились, что личная переписка – на третьем языке, не на японском и не на английском. Это была их старая шутка, которая стала привычкой.
Она перечитала.
Она открыла данные гидроакустической сети – публичный мониторинговый ресурс японского метеорологического агентства, доступен без авторизации. Нашла Токийский залив. Нашла временну́ю шкалу за последние шесть часов.
Биологические объекты – крупные, пелагические – меняли вектор движения синхронно. Все отметки разворачивались в одну сторону за одно и то же время, как будто кто-то повернул рубильник.
Шесть часов назад. Пока шло голосование.
Она смотрела на экран.
Данные показывали то, что данные показывали. И голосование комитета не меняло этого ни на один процент.
Она взяла телефон и написала Такеде:
Поставила телефон на стол.
За окном была Женева – аккуратная, серая, невозмутимая. Монблан исчез в темноте. Озеро исчезло. Остались только огни набережной, отражённые в воде, и где-то там, за тысячами километров воды и континентов, – Тихий океан, в котором что-то двигалось не так, как должно было двигаться.
Четырнадцать месяцев.
Девять против пяти.
Она открыла ноутбук снова.
Глава 5. Тихий прорыв
Косяк появился на радаре в 02:14 – не как угроза, а как факт.
Рид смотрел на гидроакустический экран в посту у Юнга и думал, что раньше он видел похожую картину только на учениях, когда операторы вводили в систему синтетические цели для отработки. Тысячи отметок, движущихся с такой согласованностью, что программа слежения принимала весь косяк за один объект и пыталась присвоить ему один идентификационный номер. Система была права по-своему – это и был один объект. Просто разобранный на тридцать тысяч частей.
– Скорость? – спросил Рид.
– Двенадцать узлов, сэр. Растёт.
– Курс?
– Норд-норд-ост. Прямо в Токийский залив.
Юнг произнёс это без интонации, потому что это было его работой – произносить факты без интонации. Рид оценил это.
– Время до входа в залив.
– При текущей скорости – шесть часов двадцать минут. Плюс-минус пятнадцать.
Рид посмотрел на часы. 02:14. Рынок Цукидзи открывался в восемь тридцать – первые покупатели, первые аукционы. Рыболовецкие суда начнут возвращаться с ночного лова часов в шесть, семь. Если косяк войдёт в залив раньше, если хоть один рыбак поднимет на борт инфицированную рыбу раньше, чем он сможет это остановить —
Он убрал эту мысль. Сначала – варианты. Потом – последствия.
– Поднимай весь личный состав, – сказал он Юнгу – хотя это был не приказ для Юнга, а скорее разговор с собой. – И дай мне связь с Йокосукой.
В 02:40 Рид стоял перед экраном оперативной связи и смотрел на адмирала Трента – пожилого, сухого человека с манерой говорить так, как будто каждое слово стоит денег и он намерен экономить.
– Летальное воздействие исключено, – сказал Трент. – Это политическое решение, Рид, не моё.
– Понимаю, – сказал Рид. – Мне нужен доступ к береговым акустическим системам залива. Японцы должны согласовать.
– Дам сигнал. Сколько времени вам нужно на согласование позиции с японским командованием?
– У меня нет времени на согласование позиции.
Пауза.
– Я понял, – сказал Трент. – Я дам сигнал сейчас.
– И ещё одно. Гражданский трафик в заливе.
– Рыболовецкие суда?
– Они вышли ночью. Сейчас в море. Между мной и косяком. Мне нужно их уведомить, чтобы они взяли курс к берегу и не поднимали сетей.
– Через береговую охрану.
– Немедленно.
– Рид. – Трент сделал паузу, которая у другого человека была бы вздохом. – Дайте мне четыре минуты.
Связь прервалась.
Рид отошёл от экрана. Беккер стоял у карты – большой, проекционной, с текущей обстановкой в заливе. Рыболовецкие суда обозначались белыми точками – их было восемнадцать в зоне.
– Восемнадцать судов, – сказал Рид.
– Да, сэр. По данным береговой охраны.
– Все в зоне предполагаемого маршрута косяка?
– Семь – точно. Остальные – смотря какой маршрут.