Эдуард Сероусов – Апгрейд (страница 10)

Дебаты длились час двадцать минут. Лена сидела за столом и участвовала – отвечала на вопросы, уточняла данные, два раза просила вернуться к конкретному слайду, потому что вопрос задавался о числах, а не об интерпретации, и числа были на экране, и лучше смотреть на них, а не пересказывать.

Комитет делился на несколько фракций, это было видно без таблички.

Шесть человек не верили – не открыто, но это читалось по тому, какие именно вопросы они задавали. Вопросы о методологии, о калибровке, о размере выборки – это были честные научные вопросы, но задавались они с определённой интонацией, которая означала: дайте нам причину, чтобы это отклонить. Лена давала им причины не отклонять. Это не меняло интонации.

Четыре человека не понимали – технически. Двое из них были дипломатами, один – чиновником ВОЗ по административным вопросам, один – чьим-то помощником, который вообще непонятно зачем оказался в этой комнате. Они кивали правильно и не задавали вопросов, что само по себе было информацией.

Трое понимали и молчали – в том числе Оконкво, в том числе сингапурский учёный, в том числе пожилой климатолог из Канады, который за весь брифинг не произнёс ни слова, только делал пометки в блокноте маленьким точным почерком.

И Насер – которая понимала полностью и говорила только тогда, когда её спрашивали о её данных, а не об импликациях.

В перерыве – пятнадцать минут, кофе у боковой стены – Лена оказалась рядом с ней. Насер пила кофе без сахара и смотрела на Женевское озеро через окно – туман к этому времени немного рассеялся, и было видно воду, серую и ровную.

– Вы давно знали об облаке? – спросила Лена.

– Полтора года знала об аномалии, – сказала Насер. – Три месяца назад поняла, что это облако, а не инструментальный артефакт. Написала доклад. Его засекретили.

– Кто.

– Агентство космических исследований, французское. Они сослались на «преждевременную публикацию». – Насер произнесла это без интонации. – Я понимаю логику. Если опубликовать без контекста – паника. Но без публикации – никто не ищет другой конец нити.

– Поэтому вы здесь.

– Поэтому я здесь.

Лена посмотрела на озеро. Туман на воде был ровным и тихим – совершенно не соответствовал тому, о чём они разговаривали.

– Вы думаете, они засекретят и наши данные, – сказала Лена.

– Я думаю, они проголосуют, – сказала Насер. – И я думаю, что у нас не хватит голосов.

Она допила кофе. Поставила чашку.

– Но это не значит, что данные исчезнут.

Она вернулась к столу.

Голосование было в 14:40.

Председатель Оконкво зачитал формулировку – он делал это методично, как человек, который не любит двусмысленностей в официальных протоколах: «Признать полученные данные требующими проверки и засекречивания до момента независимой верификации, передать оперативный контроль над ситуацией военно-научному блоку Объединённых Наций, ввести мораторий на публикацию любых материалов, связанных с исследованием, сроком на шесть месяцев».

Шесть месяцев. Из четырнадцати.

– Голосование открытое, – сказал Оконкво. – Кто за.

Девять рук.

– Кто против.

Пять. Лена. Насер. Канадский климатолог. Бразильский вирусолог. Сингапурский учёный.

– Принято.

Лена держала руку опущенной ещё секунду после того, как всё закончилось. Смотрела на стол – на полированное дерево, в котором отражались потолочные лампы, немного искажённые изгибом поверхности. Потом убрала руку на колено.

Оконкво начал говорить – процедурные вещи, следующие шаги, уведомление соответствующих структур. Лена слышала это как фоновый шум, ровный и нейтральный.

Девять против пяти.

Она думала о том, что девять человек, проголосовавших за засекречивание, не были плохими людьми. Они были умными людьми с понятными мотивами: паника, которую вызовет публикация, геополитические последствия, необходимость контролируемого раскрытия, риск неверной интерпретации в масс-медиа. Все эти аргументы звучали в дебатах. Все они были реальными.

И все они были о контроле, а не о данных.

– Лена, – сказал Оконкво тихо, когда остальные начали вставать. Он смотрел на неё с тем видом, который бывает у пожилых людей, когда они хотят сказать что-то честное, но говорят что-то осторожное. – Я понимаю ваше разочарование.

– Хорошо, – сказала она.

– Шесть месяцев – это время для правильной верификации.

– Шесть из четырнадцати. – Она произнесла это без агрессии – просто арифметика. – После верификации останется восемь. Это если облако приходит точно по расчётам Насер. Если раньше – меньше восьми.

Оконкво молчал.

– Кто будет вести переговоры с депо, – спросила Лена, – если мы его найдём?

– Депо?

– Источник. Структура на дне – если она существует, если она функциональна, если с ней можно взаимодействовать. Кто будет с ней взаимодействовать.

Оконкво посмотрел на неё долго. Потом посмотрел на людей, которые разговаривали у дальнего конца стола, собирали бумаги, наливали себе воду.

Он не ответил.

Лена встала.

– Спасибо за внимание, – сказала она.

Она вышла из зала в 15:12 и остановилась в коридоре – широком, высоком, с теми же полированными полами, что и всё в этом здании. Несколько человек прошли мимо, не обращая внимания. Она стояла у стены и ждала, пока что-то внутри уляжется на место.

Голосование она проиграла. Это было ожидаемо – не потому что она была пессимистична, а потому что она умела считать: шесть скептиков, четыре непонимающих, против – только пятеро. Арифметика была очевидной заранее. Она всё равно проиграла, и проигрыш всё равно ощущался как проигрыш.

Насер подошла к ней через несколько минут. Встала рядом – не слишком близко, соблюдая то расстояние, которое сохраняют люди, которые не знают друг друга достаточно хорошо, чтобы стоять плечом к плечу.

– Вы впервые делали это? – спросила Насер.

– Что именно.

– Докладывали что-то, во что комитет не хотел верить.

Лена не сразу ответила.

– Нет, – сказала она наконец. – Не впервые.

Насер кивнула. Она, кажется, поняла без объяснений – или приняла к сведению, что объяснений не последует.

– Данные существуют независимо от голосования, – сказала Насер. – Это единственное, что меня успокаивает.

– Меня тоже, – сказала Лена.

Это была правда, но не вся правда. Вся правда состояла в том, что данные существуют независимо, но решения принимают не данные. Данные не разворачивают карантинные флоты. Данные не ведут переговоры. Данные не решают, кто получит апгрейд первым и кто – никогда.

Насер протянула ей карточку – обычную визитную, белую, с именем и контактами. Лена взяла её.

– Если вам понадобятся мои расчёты в полном объёме, – сказала Насер, – не через официальный запрос. Напрямую.

– Спасибо.

Они разошлись.

Лена провела следующие два часа в маленьком кабинете, который ей выделили на третьем этаже здания – временный, чужой, с чужим компьютером и чужим запахом чужого кофе. Она отправила несколько писем. Первое – Такеде: Хиро, голосование прошло не в нашу пользу. Данные засекречены на шесть месяцев. Нам нужно поговорить о том, что делать дальше. Второе – в лабораторию Скриппса: Продолжайте мониторинг образцов. Все данные – только на защищённый сервер. Третье – себе: Четырнадцать месяцев. Шесть – засекречено. Восемь. Если депо существует – его нужно найти и верифицировать до голосования о контакте. Независимо от решения комитета.

Последнее письмо она не отправила. Прочитала. Удалила.

В 17:20 она вышла из здания.

Женева снаружи была серой и аккуратной – именно такой, какой всегда была. Трамваи, велосипеды, туристы у набережной. Озеро теперь было видно – Монблан за ним, белый, далёкий, невозмутимый. Лена шла к гостинице пешком, потому что такси показалось ей слишком быстрым – ей нужно было время, пока тело движется и голова работает отдельно.

Она думала о том, что данные, которые она представила сегодня, уже существуют в мире – в протоколах брифинга, в головах четырнадцати человек, которые не могут забыть то, что услышали, как бы они ни проголосовали. Она думала о том, что Насер написала доклад полтора года назад, и этот доклад засекретили, но Насер пришла сегодня – значит, засекречивание не работает так, как думают те, кто засекречивает.