Эдуард Нунгессер – Тень инквизитора (страница 9)

Андриан медленно направился к хижине. Его походка была уверенной, почти хищной, а когда в его глазах отразилось восходящее солнце, в них на мгновение вспыхнуло нечеловеческое, холодное пламя. Великая игра только начиналась. Он постоял в проеме, впитывая запахи утренней прели и сырости, затем осмотрел густые заросли, плотным кольцом сжимавшие домик, и осторожно прикрыл остатки дверей. Солнце не пугало его, оно лишь казалось излишне навязчивым, ему требовалось набраться сил, ведь предстояло слишком много дел.

Опустившись на жесткий топчан, Андриан закрыл глаза. Внутри его обновленного тела медленно затихала буря, оставшаяся после ночной охоты, странное, пульсирующее послевкусие, которое он смаковал с закрытыми глазами. Учитель часто говорил ему: «Запоминай моменты триумфа, смакуй их, как редкое вино, ибо именно эти крупицы чистого счастья станут топливом для самых могущественных ритуалов».

Глава 5

Память, словно старый свиток, развернулась, унося его в прошлое. 1585 год в Италии не просто выдался жарким, он был удушливым, пропитанным запахом пересохшей пыли и затаенного страха. В тот год папа Сикст V издал буллу, осуждающую любые виды ворожбы и вызова духов, машина инквизиции, и без того работавшая без устали, взревела, словно пробудившийся зверь, очищая ряды верующих с удвоенным рвением. Молодой Андриан, чье фанатичное рвение в разоблачении еретиков не осталось незамеченным, получил назначение, которое в равной степени походило и на благословение небес, и на смертный приговор.

Его вызвали в Рим, в цитадель доминиканского ордена. Процесс принятия в ряды Инквизиции меньше всего напоминал торжественную мессу. Под высокими готическими сводами, за столом из черного, как запекшаяся кровь, дуба, сидел брат Себастьян. Его имя заставляло бледнеть даже епископов. Себастьян не спрашивал о догматах теологии. Под ледяными взглядами десяти безмолвных старцев он заставил Андриана раздеться догола. Холод камня впивался в босые ступни, а нагота казалась Андриану более позорной, чем любая вина.

– В этом служении нет места стыду, – голос Себастьяна проскрежетал, как ржавая пила. – Твое тело принадлежит Церкви, твой разум – Богу, а твои руки – нам. Готов ли ты стать хирургом, вырезающим гниль ереси, даже если это мясо будет кричать и молить о пощаде?

Дрожа от пронизывающего холода и странного, почти экстатического восторга, Андриан поклялся на потемневших костях святых. Он стал секретарем Себастьяна, но эта должность была лишь тонким слоем лака. На деле он превратился в его тень, в глаза и уши, приученные видеть дьявола в мельчайших деталях, в неправильном наклоне головы, в слишком ярком цвете плаща или в книгах, спрятанных под половицами. Каждое слово в его протоколах со временем превращалось в петлю на шее обвиняемого.

Особенно ясно он помнил свой первый допрос. Андриан волновался, но любопытство, острое и колючее, было сильнее любого страха. По пути к тюрьме он с жадностью разглядывал улицы города, роскошные кареты и яркие наряды горожан, мир, от которого он был отгорожен монастырскими стенами. Даже еда в случайной харчевне показалась ему божественно вкусной перед долгим вечером. Внутри сладко ныло от предчувствия чего-то запретного.

У ворот городской тюрьмы охрана расступилась безмолвно, стоило Себастьяну лишь приоткрыть лицо под капюшоном. Крыло для подозреваемых встретило их тяжелым запахом немытых тел и застоявшегося ужаса. Допрос вели два палача, предоставленные властями города. Церкви было запрещено проливать кровь, поэтому грязную работу выполняли эти двое, абсолютно не похожих друг на друга. Один огромный, тупой и безобразный, как высеченная из камня глыба. Второй, маленький сухопарый старичок, похожий на сморчок, которого не заметишь в толпе. Но именно этот старик любил свою работу самозабвенно, постоянно совершенствуя способы пыток, чтобы выжать из «клиента» нужные признания.

Они спускались всё глубже в подвалы, плутая по лабиринту коридоров, освещенных чадящими факелами. Комната для допросов была залита неверным, пляшущим светом. В металлическом очаге раскалялись угли, над которыми копошился огромный помощник палача, поправляя в очаге железные прутья. За столом на возвышении сидел пухлый монах, брат Бенедикт, чье присутствие добавляло сцене какой-то будничной, оттого еще более жуткой торжественности.

Пока старшие шептались, Андриан с замиранием сердца рассматривал инструменты, расставленные по углам. Стул с петлями на подлокотниках и кожаной удавкой на уровне шеи. Громоздкая дыба, затаившаяся в тени, словно спящее насекомое. Шкафы и столы, заваленные инструментами причудливых и пугающих форм, о назначении которых его разум отказывался догадываться, чувствуя лишь исходящую от них волну многолетней боли. Сама атмосфера комнаты была настолько тяжелой, что казалось, будто воздух здесь стал плотным, как кисель, и каждый вдох давался с трудом.

Тяжелая дубовая дверь, окованная железом, внезапно распахнулась с таким грохотом, что эхо еще долго металось под сводами пыточной, словно испуганная птица. В комнату буквально влетел человек, его втолкнул огромный палач с такой силой, что несчастный едва удержался на ногах. Андриан вздрогнул, он даже не заметил, в какой момент этот великан покинул их общество, чтобы привести новую жертву.

Арестованный был человеком среднего роста, чье лицо почти полностью скрывала густая, запущенная борода, из-за которой возраст его оставался загадкой, скрытой за слоями грязи и времени. Одежда, когда-то, несомненно, дорогая и изысканная, теперь представляла собой лишь жалкие лохмотья, пропитанные пылью темницы. Но даже в этом неряшливом, затравленном облике сквозила надломленная гордость аристократа, которую не смогли стереть полгода заточения.

– Прошу назваться, милейший, – начал допрос брат Бенедикт. Его голос, неожиданно тонкий и певучий, почти детский, прозвучал в этой обители боли пугающе неуместно, словно фальшивая нота в заупокойной мессе.

Андриан спохватился. Пальцы его дрожали, когда он судорожно раскладывал на столе чистые листы пергамента и поправлял гусиное перо, именно ему сегодня предстояло стать беспристрастным летописцем чужого падения.

– Вы держите меня здесь уже почти полгода, – голос узника был хриплым, надтреснутым, но в нем еще тлели угли гнева. – И хотите сказать, что до сих пор не знаете моего имени?

Брат Себастьян, наставник Андриана, ответил с ледяной вежливостью, в которой чувствовался стальной блеск кинжала:

– Прошу лишь отвечать на вопросы, и мы не задержим друг друга дольше необходимого. Уверен, вы также заинтересованы в скорейшем завершении этой беседы.

– Фиан Батисто из Араколя, – выдохнул бородач, и его взгляд невольно метнулся к столу, заваленному инструментами, чей холодный блеск обещал лишь страдания.

– Подданный Его Величества, пятнадцать лет верой и правдой служивший ему на полях брани.

Брат Бенедикт начал читать обвинение, и каждое его слово падало в тишину комнаты, как тяжелый камень в глубокий колодец. Дон Фиан Батисто обвинялся в самом черном из грехов, ереси, колдовстве и связи с чернокнижником Аресом. Инквизиция утверждала, что он пытался продать душу Сатане, стремясь к богатству греховным путем. Против него свидетельствовали двое, его собственный дворецкий Сезар и сам колдун Арес, чье признание было вырвано под пыткой. Обыск в имении лишь подтвердил подозрения, там нашли предметы, которые честный католик не осмелился бы даже коснуться.

– Полная ерунда, – бросил Фиан, хотя Андриан заметил, как побледнели его костяшки пальцев. – Сезар оболгал меня из мести за строгость, а колдуна я и вовсе не знаю.

Но под этим спокойствием скрывался пульсирующий, животный страх. Фиан помнил, как после смерти отца он вернулся в родовое гнездо и нашел лишь долги и запустение. Церковь предлагала выкупить земли за бесценок, но он не мог предать память предков. Когда Сезар привел шарлатана Ареса, обещавшего создать философский камень, Фиану казалось, что это его единственный шанс спасти замок. Теперь же, сидя в этой камере, он проклинал тот день и свою гордость, которая помешала ему встретить инквизиторов с мечом в руках. Если он признается, земли отойдут Церкви, и род Батисто исчезнет в нищете.

Помощник палача бесцеремонно усадил его в массивное кресло. Кожаные ремни с сухим треском стянули запястья на подлокотниках. На лбу Фиана выступили мелкие капли пота. Он был солдатом, он знал вкус собственной крови и боль от ран, полученных в честном бою, но здесь правила были другими.

Палач выхватил из углей раскаленный добела железный прут. Воздух вокруг него дрожал от жара. Брат Бенедикт подошел почти вплотную к пленнику:

– Последний шанс, милейший. Поставьте подпись, и этот мрак закончится.

– Я не виновен, – отрезал Фиан, отворачиваясь от шипящего железа.

В следующую секунду до Андриана донесся резкий, тошнотворный запах горелой плоти, от которого к горлу подкатил ком. Подождав немного, брат Бенедикт отвел руку палача, прекращая пытку.

– Вы еще не передумали? – инквизитор почти коснулся своим маленьким носиком лица Фиана, – это ведь только начало, дальше все будет намного хуже. Покайтесь милейший, снимите грех с души.

– Не виновен я!