Эдуард Нунгессер – Тень инквизитора (страница 10)

И тут брату Бенедикту показалось, что Фиан хочет плюнуть ему в лицо, он довольно шустро, для своего толстого тела, отпрыгнул в сторону, в его голосе теперь зазвенела ярость:

– Ладно, сам захотел. Зови Карла.

Здоровяк ухмыльнулся и вышел в небольшую дверь, которую Андриан в полумраке подвала и не заметил.

Вот тогда он в первый раз увидел Карла, виртуозного мастера по пыткам, который первый заронил в его душу сомнение, а так ли все в жизни, как об этом твердят монахи-учителя. Палач был совсем маленького роста, худой как высохший стручок бобов, около пятидесяти лет от роду, почти лысый и покрытый какими-то пятнами по всей поверхности тела, со стороны это было похоже на пятна экземы.

Он скользнул равнодушным взглядом по Андриану, встал напротив клиента и несколько минут, молча, разглядывал его. Все молчали, не мешали ему. После этой паузы, палач подал своему огромному помощнику знак и тот торопливо отстегнул от кресла пленника и принялся его раздевать. Фиан ожидал чего угодно, только не этого, он не пытался сопротивляться и через мгновение уже стоял абсолютно нагой. Карл внимательно осмотрел несколько шрамов на его теле, один из которых был просто ужасен, подошел к монахам. Брат Бенедикт тут же принялся нашептывать все, что было известно о допрашиваемом. Услышав, что раньше Фиан состоял на военной службе, Карл получил нужную ему информацию и вернулся к пленнику. Его помощник уже пристегнул Фиана обратно к креслу, закрепил руки на подлокотниках, было видно, что нагота совсем выбила бывшего воина из колеи.

– Подумайте уважаемый, – брат Себастьян встал из-за стола, – последний раз предлагаем Вам, покайтесь, подпишите признание и все сейчас же закончится.

– Не виновен, оболгали меня.

Воздух в подземелье был тяжелым, пропитанным запахом сырого камня и застарелого страха, который, казалось, сочился прямо из стен. Фиан закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности. Он вызвал в памяти образ родного дома, золотистый свет, льющийся сквозь кухонное окно, запах свежего хлеба и теплоту старого дерева. Только эти хрупкие воспоминания сейчас даровали ему силы, чтобы перенести грядущее с достоинством, не превратившись в скулящую тень самого себя.

– Сапоги, – голос Карла прозвучал неожиданно мягко, почти буднично, как если бы он просил передать ему садовые ножницы.

Палач замер в ожидании. Его помощник, двигаясь бесшумно, словно привидение, принес странную конструкцию, четыре простые дощечки, соединенные грубыми, толстыми веревками. Было в этой простоте что-то по-настоящему зловещее. Карл принялся аккуратно закреплять приспособление на голени Фиана. Его движения были точными и выверенными, от щиколотки до самого колена нога оказалась заключена в деревянный кокон, напоминающий причудливый сапог.

Карл затянул веревки медленно, следя за тем, чтобы дерево облегало кожу максимально плотно. В этом жесте не было злобы, лишь профессиональная педантичность мастера. Затем старый палач опустился на пол и развернул небольшой тряпочный сверток, поданный помощником. Внутри, тускло поблескивая в свете факелов, лежали деревянные клинья самых разных размеров и форм.

Карл перебирал их с почти нежной любовью, раскладывая на камнях, словно редкие экспонаты в коллекции. Андриан почувствовал, как внутри всё сжимается. Он сразу понял, что эта неспешность, тщательно продуманный спектакль, призванный психологически раздавить жертву еще до первого удара. Когда свет факела упал на один из клиньев, Андриан заметил на пористой древесине затертые бурые пятна. К горлу подкатила тошнота, о происхождении их не трудно было догадаться. На Фиана это также произвело сильное впечатление, его начал бить нервный озноб и он пытался освободить руки, дергаясь изо всех сил. Карл выбрал один из клиньев, взял большой деревянный молоток и приблизился к обнаженному человеку.

Карл, по правде говоря, вовсе не был тем воплощением зла, каким его рисовало воображение перепуганных горожан. В обычной жизни он слыл человеком тихим, даже кротким. Он обожал своих дочерей, заплетал младшей косы с удивительной нежностью, своими огромными, мозолистыми руками, а всё свободное время посвящал выращиванию редких сортов роз в крошечном садике за домом. Соседи часто видели, как он склоняется над нежными бутонами, шепча им что-то ласковое.

Однако в этой идиллической картине была одна трещина, темная и глубокая, как колодец без дна. С самого раннего детства Карл не пропускал ни одной публичной казни. Пока другие дети отворачивались или прятали лица в подолы материнских юбок, маленький Карл смотрел, во все глаза, не мигая. В такие моменты по его телу пробегала непонятная, сладостная дрожь, в глубине души разгоралось темное пламя, а сердце колотилось в ребра, точно пойманная птица. Это было единственное время, когда он чувствовал себя по-настоящему живым.

Родители, надеясь излечить его от этой странной тяги, отдали его в ученики к потомственному гончару. Карл проявил усердие, его пальцы быстро научились чувствовать капризы глины, и вскоре он открыл собственную лавку. Его кувшины и чаши славились своей прочностью и изяществом, но зов крови оказался сильнее ремесла. Когда магистрат вывесил объявление о поиске нового палача (прежний, не выдержав груза профессии, окончательно спился и скончался в канаве), Карл, не раздумывая ни секунды, предложил свою кандидатуру. Желающих занять эту должность оказалось двое.

Магистрат, желая выбрать лучшего, устроил нечто вроде мрачного состязания. Они разделили между ними двух приговоренных к смерти преступников, которые уже заждались исполнения приговора. Карлу по жребию, выпало быть вторым и он, находясь у эшафота, видел, как волнение помешало его сопернику выполнил свою работу без ошибок. Он отрубил голову убийце своих родителей только с третьего раза. За что тут же был освистан толпой и сошел с помоста.

Небо над площадью нависало низким, свинцовым брюхом, словно само мироздание хотело придавить собравшуюся толпу к грязной брусчатке. Воздух был густым и стылым, пахнущим сырыми опилками, жареными каштанами и тем острым, электрическим запахом чужого страха, который всегда сопровождал дни публичных казней.

Карлу достался грабитель, душегуб, лишивший жизни семейную пару на заброшенном лесном тракте. Когда преступника вывели на дощатый настил эшафота, по толпе прокатился гулкий вздох. Это был исполин. Гора мышц и первобытной ярости, на фоне которой юный Карл казался нескладным подростком, случайно забредшим на сцену театра теней. Вокруг великана, словно суетливая черная моль, вился местный священник, бормоча молитвы, которые тонули в шуме площади. В центре эшафота покоилось оно – огромное, почерневшее от времени и чужих страданий тележное колесо.

Карл шагнул вперед, чувствуя, как деревянные доски скрипят под его кожаными сапогами. Вместе с двумя тяжело дышащими стражниками он начал притягивать массивные руки убийцы к жесткому ободу. Ремни врезались в плоть. Карл работал машинально, упорно опуская взгляд, концентрируясь на грубых волокнах веревок и железных пряжках. Только бы не смотреть в лицо. Ему казалось, нет, он был уверен, что если их взгляды пересекутся, та хрупкая стена отчуждения, которую он выстроил внутри себя, рухнет. Он бросит ремни, шагнет назад и не сможет закончить начатое.

Но у судьбы, как известно, весьма мрачное чувство юмора. Затягивая узел на запястье, Карл на долю секунды потерял бдительность и вскинул голову. Их глаза встретились. Палач ожидал увидеть на дне чужих зрачков все, что угодно, животный ужас, жалкую мольбу о пощаде, затравленное безумие или хотя бы смирение. Но там не было страха. Зеленые, по-кошачьи прищуренные глаза преступника источали такую концентрированную, обжигающую ненависть, что Карл физически пошатнулся. Это была не просто злость загнанного зверя, это была тьма, древняя и ядовитая, выплескивающаяся на него из-под нависших бровей великана. Она тянулась к Карлу, пытаясь задушить его волю.

И в этот самый момент внутри Карла что-то щелкнуло. Словно старый, ржавый замок наконец-то поддался ключу. Ледяной озноб сомнения ушел, уступив место пугающе звенящей ясности. Страх испарился. Вместо него по венам разлилось абсолютное, почти неестественное спокойствие. Карл почувствовал, как уголки его губ медленно, сами собой ползут вверх. Он улыбнулся.

Кожаная маска закрывала верхнюю половину его лица, оставляя нижнюю на всеобщее обозрение. И эта улыбка, холодная, отстраненная, таящая в себе некое темное знание, была страшнее любого крика. Ее увидел не только привязанный к колесу исполин. Ее заметили первые ряды толпы.

Гул тысяч голосов начал затухать. Тишина распространялась от эшафота волнами, как круги по воде, пока площадь не погрузилась в абсолютное, мертвенное безмолвие. Зеваки, пришедшие за кровавым зрелищем, вдруг почувствовали, как холодные пальцы ужаса сжали их собственные глотки. Никто не мог пошевелиться. В этой улыбке маленького палача многим почудился оскал самого дьявола, вышедшего поприветствовать свою паству.

Тучный представитель магистрата, стоявший спиной к Карлу, тем временем монотонно зачитывал длинный свиток прегрешений. Он упивался звуком собственного голоса, наивно полагая, что эта гробовая тишина, дань уважения его ораторскому искусству. Когда эхо последних слов чиновника растворилось в стылом воздухе, Карл медленно поднял тяжелый стальной прут. Он двигался плавно, с грацией театрального актера, вышедшего на сцену в свой звездный час. Он не отрывал взгляда от зеленых глаз убийцы. Улыбка все еще играла на его губах, когда он с шумно вырвавшимся из груди выдохом опустил металл.