Эдуард Нунгессер – Тень инквизитора (страница 7)

То, что он увидел, едва не лишило его концентрации. Мир не просто изменился. Он сошел с ума. Горизонт, который в его памяти всегда тонул в мягкой, естественной тьме, теперь агрессивно пылал болезненным электрическим заревом. Воздух дрожал от низкого, вибрирующего гула, который Андриан сперва принял за дыхание надвигающегося шторма.

Стремительно приблизившись к окраине, Двойник замер, зависнув в воздухе. Впереди, подпирая черное небо, высились невероятные, гротескные строения. Это были настоящие вавилонские башни, выстроенные из холодного стекла и бетона, в окнах которых горел неестественный, мертвенный свет. Внизу, по широким серым рекам дорог, изрыгая ослепительные лучи и утробный рокот, неслись стальные повозки. В них не было лошадей. Эти ревущие металлические звери неслись с пугающей скоростью, оставляя за собой шлейф едкого, обжигающего запаха гари.

Андриан спикировал ниже. Невидимый и неосязаемый, словно дуновение сквозняка из склепа, он заскользил прямо сквозь толпу прохожих. Люди пугали его своей отстраненностью. Они казались сомнамбулами, запертыми в собственных мирах. Почти каждый прижимал к уху маленькую светящуюся коробочку и оживленно разговаривал сам с собой, не замечая ничего вокруг. Лишь изредка, когда Двойник проходил сквозь кого-то из них, человек зябко передергивал плечами, чувствуя внезапный замогильный холод, хмурился и плотнее запахивал куртку.

Этот новый Вавилон ошеломлял. Андриан чувствовал себя так, будто его швырнули в самое сердце гигантского, безжалостного часового механизма, шестеренки которого перемалывали саму тишину. С высоты своего бесплотного полета он видел город как колоссальную, пульсирующую паутину огней. Но хуже всего, невыносимее всего была энергия. Город буквально стонал, захлебываясь от её переизбытка. Электрические разряды, невидимые глазу радиоволны, лихорадочные эманации миллионов суетящихся людей, всё это сливалось в такой оглушительный, пронзительный визг на магическом уровне восприятия, что Андриану приходилось тратить колоссальные усилия, чтобы его призрачная форма не вернулась в тело, помимо его воли.

Нужно было найти тихое место. Он выбрал одно из окон в многоэтажном муравейнике и, не встретив сопротивления, протек сквозь стекло внутрь. Он оказался в тесном помещении, заставленном странными белыми шкафами. Застоявшийся запах жареного мяса и вид расставленной утвари подсказали ему, что это кухня. За столом, залитым резким белым светом, сидел крупный мужчина. Андриан едва не поперхнулся своей призрачной сутью. На мужчине были надеты лишь тонкие исподние трусы. Какая неслыханная, скотская наглость! В его время даже в глубоком одиночестве собственной спальни полагалось сохранять скромность перед лицом Господа, а этот нечестивец сидел так, словно это было в порядке вещей, и лениво скользил взглядом по шуршащим страницам газеты.

Взгляд Двойника, ищущий хоть какую-то зацепку, метнулся к стене. Там висел бумажный календарь. Сперва Андриана обдало волной брезгливого гнева, с глянцевой страницы на него вызывающе смотрела девица в такой откровенной позе и с таким минимумом одежды на теле, что это граничило с открытым, бесстыдным служением демонам блуда.

Но затем его взгляд опустился ниже. К крупным красным цифрам года. Холод, куда более древний и лютый, чем тот, что царит в зимней могиле, сковал его призрачное сердце.

– Сто двадцать один год… – беззвучно выдохнул Андриан, и воздух на кухне внезапно стал таким морозным, что мужчина за столом поежился и потер волосатые плечи.

Больше века. Он пролежал во мраке, засыпанный землей, дольше века! Целая эпоха обратилась в прах, империи рухнули, поколения сменили друг друга, пока он спал в своей деревянной колыбели. Шок длился недолго. Его быстро, словно лесной пожар, сменило чувство абсолютного, божественного триумфа. Если он, Андриан, сумел пережить сто двадцать лет без глотка воды, без корки хлеба и глотка воздуха, погрузившись в глубочайший транс, а теперь смог восстать и заново подчинить себе иссохшую плоть, значит, его могущество воистину не имеет пределов!

Перед внутренним взором возникло морщинистое лицо его старого Учителя. Этот выживший из ума старик, брызгая слюной, кричал, что Андриану никогда не достичь вершин Истинного Искусства. «Твое сердце черно, как деготь, мальчишка! Твоя гордыня пожрет тебя!» – твердил он рассердившись.

Глупый, недалекий старик. Как же ты ошибался. Какое значение имеет цвет пути, соткан он из света или вымощен тьмой? Всё это жалкая шелуха, пустые философские бредни для трусливых монахов. В этой вселенной имели значение лишь две вещи: Энергия и Воля.

Двойник чувствовал, как внутри него зарождается клокочущий, безумный хохот, способный расколоть стекла, но в этой бесплотной форме он не мог издать ни звука. Он парил под потолком тесной кухни, абсолютно уверенный в том, что этот новый, шумный, вульгарный мир со всеми его стальными повозками неизбежно падет к его ногам.

Вылетев сквозь стену обратно в спасительную ночную прохладу, Андриан собирался вернуться к телу, но внезапно замер. Там, в грязном воздухе, пробиваясь сквозь бензиновую гарь и гул машин, зазвучала мелодия. Тонкая, острая, как игла, серебряная нить звука. Это было не физическое пение, которое могли бы услышать человеческие уши. Это была вибрация самой магии, зов, понятный лишь посвященному.

– Талисман… – прошептала его тень.

Здесь, вне физического тела, в форме чистой энергии, зов его украденного сокровища ощущался в сотни раз острее. Артефакт пел, плакал и тянул его на восток, маня сладким обещанием былого, безграничного могущества. Андриана захлестнула ярость. Ему нестерпимо захотелось сорваться с места, пронестись над крышами черным ураганом, найти того ничтожного грабителя могил, который посмел коснуться его вещей, и медленно, с наслаждением выпотрошить его разум.

Но холодный, расчетливый опыт темного мага возобладал над пылающей яростью. Оставить свое иссохшее, беспомощное тело в хижине без присмотра надолго было сродни самоубийству. Сначала нужно окончательно «ожить». Напоить плоть, укрепить истончившуюся связь между духом и телом. И только потом он придет за своим по праву. Ему нужен был еще один донор. И на этот раз, кто-то молодой, в чьих венах кипит густая, сладкая жизнь.

Глава 4

Владимир брел по пустынной ночной улице, и асфальт под его кроссовками вел себя странно, он слегка покачивался, перекатывался волнами, словно палуба старого корабля в непогоду. Вечер у друга удался на славу. Было выкурено несколько пухлых самокруток с забористой «травкой», выпито море дешевой газировки. Они до слез смеялись над какими-то абсолютно нелепыми телепередачами, и на несколько часов Владимир почувствовал ту самую, забытую легкость полной беззаботности. Время просто перестало существовать.

Но теперь магия травы рассеивалась, оставляя после себя лишь ватную тяжесть в голове и липкое чувство тревоги. Огни спального района казались неестественно яркими, режущими глаза, а собственные ноги ощущались чужими, будто пришитыми к туловищу наспех. Он горько, до скрежета зубов жалел, что не поддался уговорам и не остался ночевать на старом, продавленном диване друга.

– Ну и дурак же ты, Вовчик, – пробормотал он себе под нос, зябко кутаясь в тонкую куртку. Ночной холод пробирался под одежду, как мелкие насекомые.

Денег на такси не было, в карманах сиротливо звенела пара монет. А перспектива ввалиться в квартиру под утро, гремя ключами, обещала лишь очередную, молчаливую порцию материнского разочарования. Это было хуже криков. В последнее время мать и так походила на собственную бледную тень. Её парфюмерный бизнес, который еще пару лет назад приносил стабильный, хороший доход и позволял им не смотреть на ценники, начал трещать по швам. Каждый вечер она возвращалась домой с серым, изможденным лицом. От нее всегда пахло смесью тысячи дорогих духов, этот сладковатый, тяжелый аромат въелся в её кожу, в волосы, в саму её суть. Она лишь тяжело вздыхала и проваливалась в беспокойный сон, едва её щека касалась подушки. Денег «на жизнь» становилось пугающе мало, и Владимир почти физически ощущал, как над его головой сгущаются темные, грозовые тучи взрослой ответственности, к которой он был совершенно не готов.

Он свернул в узкий проулок между типовыми панельками и внезапно остановился. Сонная одурь мигом слетела с него. Впереди, совершенно не вписываясь в унылый, бетонный пейзаж спального района, стояла фигура. Девушка. Она стояла прямо под конусом мертвенно-бледного света одинокого фонаря, и свет этот падал на нее так, словно выхватывал из темноты театральную актрису. Её красота показалась Владимиру абсолютно неземной, почти пугающей в своем совершенстве. Тонкий, хрупкий силуэт, изящные, словно выточенные из фарфора черты лица… В её позе, в том, как она кутала плечи, было столько пронзительной, обреченной беззащитности, что Владимир замер, забыв, как дышать.

Где-то на задворках сознания, там, где еще работал инстинкт самосохранения, зазвенел тревожный колокольчик. В ней было что-то неправильное. Что-то древнее и холодное пряталось за этой хрупкой красотой. Но ноги Владимира, словно повинуясь чужой воле, уже делали первый шаг навстречу бледному свету фонаря.