Эдуард Нунгессер – Тень инквизитора (страница 6)

Он подтянул свое тело к будке и извлек из нее, что осталось от животного. В своей жажде он немного перестарался, жгуты превратили пса в бесформенную массу из мяса и костей. Андриан припал к этому источнику, представляя, как алая энергия вливается в его иссохшие жилы. Сила мысли, подкрепленная древним ритуалом, творила чудеса. По телу разлилось благодатное, яростное тепло, зрение начало обретать четкость, а мышцы наполнялись гудящей мощью. Теперь он был готов. Человек в домике еще не знал, что его судьба уже решена, и что Андриан, восставший из тьмы веков, не проявит к нему не больше милосердия, чем когда-то инквизиторы проявили к его другу.

Глава 3

Ветер завывал в щелях покосившейся хибарки, словно стая голодных призраков, но Степаныч не обращал на него внимания. Сегодня он чувствовал себя королем, восседающим в центре своих пусть и убогих, но владений. Этот день определенно заслуживал золотой страницы в анналах его личной, потрепанной жизнью истории.

Вылазка на дачи обернулась грандиозным успехом. Он, подобно опытному следопыту, выследил свою «добычу», тяжелые мотки медных проводов, которые принесли ему на рынке целое состояние. Обычно сварливый приемщик металла сегодня почему-то расщедрился, и теперь колченогий стол Степаныча превратился в настоящий пиршественный зал.

Вместо привычного, отдающего сивухой аптечного пойла, в центре стола гордо высилась она, пузатая, бутылка настоящей водки. Рядом, на расстеленной газете, словно драгоценности на бархате, покоились толстые ломти подкопченной колбасы, источающие одуряющий чесночный аромат, и вскрытая банка золотистых шпрот в масле. Жизнь, давно скатившаяся в серую колею поисков пустой тары и драк у мусорных баков, вдруг показалась Степанычу удивительно уютной, почти волшебной.

Он замер, решая дилемму, достойную седобородых мудрецов, выпить остатки водки сейчас, погрузившись в теплые, обволакивающие объятия хмельного забвения, или проявить чудеса силы воли и оставить на тяжелое, как свинцовое небо, утро? Предвкушая первый, обжигающий горло глоток, Степаныч потянулся к надколотой кружке. И в этот самый миг его взгляд, случайно скользнув по комнате, прикипел к маленькому, засиженному мухами оконцу.

– Допился, Степа, – прохрипел он одними губами, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. – Здравствуй, белочка, пришла родимая…

Стекло в раме больше не было твердым. Оно пошло странной, маслянистой рябью, словно поверхность черного озера, в которое кто-то бросил камень. Это было неправильно. Так не бывает в реальном мире. Но стекло продолжало жить своей зловещей жизнью, оно начало медленно, тягуче выгибаться внутрь комнаты, образуя огромный, мерцающий в полутьме пузырь. Ужас, густой и липкий, как паутина, начал заполнять хибарку. Самым жутким было то, что прозрачный пузырь на глазах обретал черты. Это было человеческое лицо. Вернее, то гротескное, обтянутое пергаментной кожей подобие лица, которое остается от человека после долгих веков, проведенных в сухой тьме склепа. Провалы глазниц зияли абсолютной пустотой, острые скулы грозились прорвать истончившуюся плоть, а беззубый рот застыл в немом, вечном крике. По этому кошмарному барельефу непрерывно пробегала мелкая дрожь, будто от предвкушения.

Степаныч хотел отшвырнуть кружку, вскочить и бежать не оглядываясь, но тело перестало слушаться. Воздух в комнате внезапно заледенел, словно невидимое, лишенное души существо вытянуло из хибарки все тепло. Незримые, мертвенно-холодные путы обвили его руки и ноги, намертво пригвоздив к табурету. Они сжимались все сильнее, выдавливая из легких кислород, превращая каждый вдох в пытку.

А затем раздался звук. В тишине хибарки, прерываемой лишь воем ветра, он прозвучал оглушительно. Это был мерзкий, шуршащий шорох, будто кто-то медленно, с усилием волок по гнилым половицам тяжелый мешок, набитый мокрым песком. Парализованные мышцы шеи не давали Степанычу повернуть голову, но краем глаза он уловил темное пятно, неумолимо ползущее к нему по полу. Воздух мгновенно наполнился тошнотворным смрадом, так пахнет заброшенный подвал, старая, спрессованная пыль, ржавчина засохшей крови и перекопанная могильная земля.

Внезапно что-то костлявое и невероятно сильное схватило Степаныча за ногу. Рывок был таким резким, что старый бродяга рухнул на пол вместе с табуретом, больно ударившись плечом. Недопитая водка выплеснулась ему прямо в лицо, залив один глаз едкой, пахучей влагой, но он даже не поморщился. Прямо перед его носом, всего в паре сантиметров, застыло лицо мертвеца. Его кожа, цветом напоминающая старый пергамент, была натянута на череп так плотно, что казалась прозрачной. Мумия замерла, и Степанычу почудилось, что это существо его нюхает, жадно ловя последние крохи тепла, исходящие от живого тела. Ужас накрыл старика лавиной, парализуя остатки воли. Ему хотелось орать, звать на помощь, биться в истерике, но его тело, ставшее чужим и бесполезным, не слушалось.

Андриан, в отличие от своей жертвы, чувствовал себя превосходно. Энергия собаки, которую он поглотил на улице, уже начала творить чудеса. Его зрение обрело остроту, а слух стал таким чутким, что он слышал, как в груди Степаныча испуганно бьется сердце – тук-тук, тук-тук… как молоточек, отстукивающий последние секунды. Но энергии животного было мало. Это было как дешевое вино после выдержанного нектара. Ему нужен был человек.

Андриан протянул свою иссохшую, длинную руку к лицу бродяги. Пальцы, напоминающие когти хищной птицы, коснулись лба Степаныча. В этот миг древний колдун не чувствовал жалости. Для него этот старик был лишь сосудом, полным драгоценной влаги, необходимой, чтобы быстрее восстановить свое тело. Андриан острым ногтем рванул вену на шее старика и прижался к ране ртом. Это не было обычным убийством, он выпивал не кровь, а саму искру сознания, те самые божественные частицы света, которые хранили огромное количество энергии.

Степаныч увидел, как стены его хибарки начинают растворяться в сияющем тумане. Боль внезапно исчезла, сменившись странной, пугающей легкостью. Последнее, что он зафиксировал своим затухающим взором, были глаза мумии, в них больше не было пустоты, в них разгоралось яростное, торжествующее пламя жизни.

Андриан лежал на холодном, липком полу хижины, растянувшись рядом с тем, что еще несколько минут назад было человеком по имени Степаныч. Он медленно, с почти сладострастным удовольствием «переваривал» добычу. Поглощенная жизненная сила, эта алая, вибрирующая эссенция, теперь физически ощущалась в его жилах, трансформируясь в чистую магическую энергию. Андриан с трудом поднялся на ноги. Суставы громко хрустели, но это был хруст новой силы. Он оглядел убогую комнатку, бутылку водки и объедки колбасы с глубочайшим презрением. Его путь лежал дальше, в тот сверкающий город на горизонте, где ждали тысячи таких «сосудов», и где где-то в тени всё еще скрывались потомки графини Натальи. Теперь он был по-настоящему жив.

Бывший монах испытывал лишь легкое, мимолетное сожаление о том, что в пылу жажды упустил момент отделения души от плоти. Это зрелище всегда было для него высшим таинством, загадкой, которую он не смог разгадать даже в годы своего величайшего могущества. Он помнил, как сотни раз, заворожено, наблюдал, как призрачная субстанция, лишенная веса, поднимается по спирали вверх, тая в воздухе всего в метре от остывающего тела. Куда она уходила? В то самое «Царство Света», о котором грезили катары, или в бездну, которой пугали доминиканцы? Андриан замечал странные закономерности, у праведников душа иногда исходила из района лба, словно покидая чертоги разума, а у грешников и простых обывателей, из пупка, центра земных страстей. Он размышлял, можно ли поглотить саму душу, не ограничиваясь кровью. Дало бы это ему чужой жизненный опыт или лишь обременило бы его сознание ненужными, мелкими привычками и чужими страхами?

Сейчас, однако, его больше занимало восстановление собственной оболочки. Он перегонял энергию по телу, заставляя иссохшие мышцы наполняться силой, а кожу, обретать былую гибкость. Он прекрасно понимал, что эта мумифицированная «кожура», лишь временное прибежище. Для того чтобы снова стать игроком в мире живых, ему потребуется новое тело, статное, внушающее уважение, тело какого-нибудь влиятельного чиновника или князя. Но ритуал Великого Переселения требовал такого количества энергии, которое не смог бы дать и десяток подобных бродяг.

Жесткие, неструганые доски пола под спиной казались Андриану почти родными. Их холодная шершавость безошибочно возвращала его на столетия назад, в туманную юность. Его старая келья в монастыре была гимном аскезе, сколоченный из горбыля топчан да жалкий тюфяк, набитый соломой, которая за долгие годы послушания и молитв истерлась в едкую труху. Но теперь, лежа в заброшенной хижине, он понимал, та скудость была настоящей роскошью. Уютным, безопасным гнездом по сравнению с тем, что ждало его позже.

Он резко встряхнул головой. Сухие позвонки хрустнули в тишине хижины. Хватит призраков. Прошлое мертво, а он жив. Пришло время проверить, чем дышит этот мир. Его физическая оболочка всё еще напоминала иссохший пергамент, мышцы были слишком слабы для долгой ночной прогулки. Поэтому Андриан сделал то, что умел лучше всего. Он сосредоточился, чувствуя, как внутри закручивается ледяная воронка силы, и вырвался на волю. Отделение души от тела всегда сопровождалось легким чувством тошноты, за которым следовала невероятная, пьянящая легкость. Призрачная сущность, сотканная из серебристого мрака, отделилась от лежащего на полу тела, бесшумно просочилась сквозь прогнившую крышу хижины, словно дым сквозь сито, и стремительно взмыла в ночное небо.