Эдуард Нунгессер – Тень инквизитора (страница 5)

Италия 1589 год

Святая инквизиция… Горькая, ностальгическая усмешка тронула его усохшие, треснувшие губы. А ведь всё началось именно с неё, давным-давно, когда он был еще совсем юным, истово верующим священником Андрианом в небольшом, затерянном среди холмов монастыре под Римом. Память, услужливая и жестокая, вновь нарисовала его, молодого послушника, смиренно шагающего по гулким, ледяным каменным плитам монастыря Святого Доминика. В те наивные времена он искренне, до слез верил, что каждый холодный камень этого аббатства насквозь пропитан божественным светом. Он физически вспомнил густой запах старого, ломкого пергамента и сладкого ладана, вспомнил обжигающе ледяную воду в утренней купели и строгие, осуждающие лики святых, взиравших на него с расписанных стен.

Он считал себя лучшим среди них всех. Самым истовым в долгих, изнуряющих молитвах, самым страстным в многочасовом пении гимнов, чьи звуки бились под сводами, словно пойманные птицы, самым преданным, безропотным слугой Божьим. И всё это было чистой правдой, потому что юный Андриан верил искренне, до боли в груди, до исступленных слез. В те годы ему было чуть больше двадцати, и под гулкими каменными сводами монастыря Святого Доминика, пропитанными густым, тяжелым запахом ладана и плавящегося пчелиного воска, он не желал себе иной судьбы.

Но однажды, в один из тех промозглых, серых дней, когда холод пробирается под самую сутану, его близкий друг показал ему старую книгу. Он купил ее по случаю на шумном городском рынке у какого-то трясущегося старика и, доверяя Андриану больше, чем самому себе, оставил фолиант в его келье, почитать, узнать мнение. На пожелтевших, ломких, как осенние листья, страницах, исписанных мелким, колючим почерком, излагалось тайное учение катаров. «Чистых», как они сами себя гордо называли. Слова, выведенные выцветшими чернилами, ядом вливались в разум. Они осмеливались утверждать совершенно немыслимое и богохульное, что весь этот осязаемый материальный мир, со всеми его величественными храмами, сверкающими золотыми окладами икон и даже самой плотью человеческой, создан вовсе не милосердным Богом. Этот мир сотворил Демиург, злой, извращенный творец, коварно пленивший сияющие искры божественного света в темницах грязной материи.

Для юного, пылкого Андриана чтение этих строк было подобно удару молнии в ясное небо. Катары кощунственно, с пугающей логикой заявляли, что слепое почитание крестов – это лишь дикое поклонение орудию мучительной казни, а торжественные, пышные мессы, лишь пустой, наряженный театр, призванный скрыть от паствы истину. Они проповедовали аскетизм такой пугающей, нечеловеческой силы, что даже обычная, сытная пища казалась им греховной скверной, если она была плодом плотского «соития» животных. Но больше всего, до ледяного пота вдоль позвоночника, Андриана поразила их мысль о том, что смерть и воскрешение Христа, лишь красивая философская метафора, а не реальный факт.

Держа книгу в трясущихся руках, Андриан вспомнил, как на прошлой неделе кардинал-эмиссар, чья шелковая сутана властно пахла дорогим вином и неоспоримой властью, гневно гремел с амвона, брызгая слюной и обличая «альбигойскую ересь». Кардинал называл катаров бешеными псами, кусающими руку дающую, и призывал безжалостно выжигать это вселенское зло очищающим огнем и каленой сталью. И Андриан, ослепленный животным, первобытным страхом за свою бессмертную душу, боящийся, что даже прикосновение к этим страницам заразит его адской скверной, совершил то, что тогда искренне считал высшим актом преданности. Он отнес книгу настоятелю. Его руки предательски дрожали, когда он клал тяжелый фолиант на массивный дубовый стол в покоях аббата. В тот момент он заставлял себя чувствовать воином Христовым, сбросившим коварного демона в пропасть.

Прошло несколько напряженных, звенящих от тишины дней, и его вызвали в покои аббата. Шагая по темным, кажущимся бесконечными коридорам монастыря, Андриан физически чувствовал, как липкий, ползучий холод забирается под его грубую шерстяную сутану. В монастыре уже вовсю шептались, отводя глаза. Его друг, тот самый, смешливый и светлый, что купил проклятую книгу, бесследно исчез. Испуганным шепотом послушники говорили о тайных, глухих кельях глубоко под землей, о сдавленных криках, доносящихся из подземелий по ночам, и о чужаках в серых одеждах, чьи глаза были абсолютно сухими и бесстрастными, как песок в мертвой пустыне.

Войдя в келью настоятеля, Андриан впервые столкнулся с самой Святой Инквизицией. В кресле аббата, по-хозяйски закинув ногу на ногу, сидел монах с лицом, словно грубо высеченным из куска серого гранита. Его взгляд не просто смотрел на юношу, он прошивал его насквозь, как холодная игла, методично выискивая в душе малейшую, самую крошечную тень сомнения.

А рядом, прижатый к холодной стене, стоял его бывший друг. Двое дюжих стражников едва придерживали его, но в этом не было нужды. Юноша выглядел так, будто из него клещами вынули сам хребет, глаза глубоко, страшно ввалились в орбиты, превратившись в темные провалы, разбитые губы беззвучно, маниакально шептали какие-то обрывки молитв, а тонкие руки тряслись в непрекращающейся, жалкой лихорадке. Ужас положения заключался не в крови, которой не было видно, а в том, что в этой оболочке больше не осталось человека. Только животный, первобытный страх.

Андриану на короткий, болезненный миг стало невыносимо, до крика жалко его, но стальной, лишенный всяких эмоций голос инквизитора не оставил в комнате места для сантиментов. Вопросы падали, как тяжелые камни. И Андриан отвечал честно. Он подтверждал каждое слово обвинения, каждую деталь, изо всех сил заставляя себя верить, что этим предательством он спасает бессмертную душу товарища через необходимое страдание его бренной плоти.

Но когда сломленного друга, похожего на тряпичную куклу, увозили со двора в глухо закрытой, черной повозке, Андриан стоял у окна и чувствовал, как в его собственной душе что-то окончательно, с сухим треском надломилось. Монашеская братия разделилась, одни смотрели на него со священным трепетом, как на святого мученика за истинную веру, другие, с нескрываемым, брезгливым презрением, как на Иуду. Но самому Андриану уже было абсолютно всё равно. Ни те, ни другие не верили в бога так, как верил он.

Наши дни

Резкий, надрывный вой одинокой собаки где-то на окраине кладбища грубо вырвал его из лавины тяжелых воспоминаний. Прошлое стремительно отхлынуло, как морская волна, оставив его в настоящем, в сырой, пахнущей плесенью могиле. Времени до рассвета оставалось совсем немного, нужно было торопиться. Андриан попробовал согнуть руки. Иссохшие суставы противно скрипнули, плоть натянулась, но ему удалось привести их в движение. Однако ноги всё еще оставались бесполезным грузом, а зрение представляло собой лишь мутную пелену серых пятен. Усохшие глазные яблоки нуждались в подпитке, и медлить было нельзя.

«Волосы Ра», – прошептал он про себя название, данное этому умению его наставником в восточных землях. Этот метод был первым уроком истинной магии. Нужно было сконцентрировать всё свое воображение в центре живота, там, где пульсировал остаток магического ядра, и представить, как из него выходит длинный, гибкий жгут, подобный серебристому пеньковому канату.

В годы ученичества это казалось забавой, они с другими неофитами пытались коснуться этими невидимыми нитями друг друга, а учитель следил, чтобы «волос» был точным и упругим. Андриану это умение давалось с огромным трудом, но упорство принесло плоды. Со временем он научился не просто касаться предметов, но и двигать их, а позже, с помощью двух мощных жгутов, даже приподнимать свое тело над землей, перелетая через ручьи, словно призрачная птица.

Собрав волю в кулак, Андриан выпустил два жгута. Ощущения были ошеломляющими, он чувствовал структуру стен могилы, каждую песчинку и каждый корень сирени, словно касался их обнаженными нервами. Несколько комков земли осыпались вниз, глухо ударившись о крышку ящика, который так долго был его тюрьмой. Нащупав жгутами кованый железный столбик оградки наверху, он резко сократил их длину, вытягивая свое тело из ямы. Процесс прошел на удивление легко. Когда его иссохшая щека коснулась прохладной, влажной от росы травы, Андриан на мгновение замер. Это был вкус свободы. Энергии было потрачено немало, но цель была близка. Выделив Двойника, он на мгновение взмыл над погостом, определяя путь. Заросшая дорожка вела прямо к источнику жизни. Вернувшись в тело, Андриан выпустил жгуты-щупальца. Если бы кто-то из живых увидел эту сцену, он бы лишился рассудка от ужаса, по старой кладбищенской земле, среди теней и памятников, ползла мумия, двигалась она рывками, но видеть шнуры, что ее тащили, простому смертному видеть не дано.

Тихое рычание собаки возвестило о том, что он у цели. Теперь требовалась предельная осторожность. Ему нужна была не просто кровь, а энергия, заключенная в ней. Жгуты нащупали будку. Собака, охваченная первобытным ужасом, больше не пыталась лаять, она лишь жалобно скулила, забившись в самый угол. Андриан засунул жгуты в узкий проем и с резким, винтовым движением крутанул ими. Раздался короткий, захлебывающийся визг, и наступила тишина.