Эдуард Нунгессер – Тень инквизитора (страница 4)

– Реакция… просто реакция, – пробормотал Игорь побелевшими губами. Он не верил собственным словам. Быстро обшарив карманы френча, он нашел тяжелый портсигар, украшенный гравировкой. Это был грандиозный финал.

Выбравшись из могилы, он бросил прощальный взгляд на развороченную землю. Яму закапывать не стал, подхватил сумку, тяжесть которой теперь казалась ему почти неподъемной, и почти бегом бросился прочь. За его спиной, в глубине оставленной могилы, всё еще слышалось затихающее, полное злобы шипение, а тени от надгробий, казалось, тянулись к его лодыжкам, пытаясь удержать его в этой ночи навсегда.

Глава 2

Первым вернулся воздух. Он не был ласковым дуновением или живительным глотком кислорода, он ворвался в ссохшиеся легкие, как обжигающий поток жидкого серебра. Этот безжалостный жар пронзил изнутри то, что долгие года оставалось лишь сухой, хрупкой и совершенно безжизненной оболочкой. Свобода. Она обрушилась на него внезапно, когда незримые, но бесконечно тяжелые цепи чужой воли спали, возвращая сознание из липкой, бездонной черноты небытия. Это пугающее, но опьяняющее ощущение больше всего напоминало первый судорожный, жадный вдох человека, который вырвался на берег бушующего, штормового моря после долгих лет заточения в душной комнате без окон.

Сначала, словно пробиваясь сквозь толщу мутной воды, пришло осознание. Горькое, вяжущее рот, как вкус дикой полыни, он вспомнил, кто он такой, и какая чудовищная, немыслимая несправедливость привела его в этот тесный, пропахший тленом деревянный ящик. А затем его накрыло почти физическое, пьянящее чувство абсолютного освобождения, тех древних магических оков, что так долго держали его бессмертную душу в тисках, больше не существовало.

Физическое тело, впрочем, совершенно не разделяло этого грандиозного триумфа духа. Оно казалось чужим, пугающе неповоротливым и деревянным, словно Андриан по злому волшебству превратился в одну из тех уродливых, корявых статуй, что обычно в одиночестве гниют в заброшенных аристократических садах. Кожа напоминала старый пергамент, туго натянутый на кости. Но внутри, где-то в самой сокровенной глубине иссохшей, неподвижной грудной клетки, уже зарождалась искра. Древняя магия накапливалась медленно, тяжело пульсируя и бурля маленькими, яростными водоворотами. Эта сила пока еще не могла заставить омертвевшие мышцы сокращаться, но её было вполне достаточно для того, чтобы многовековое сознание наконец-то расправило свои невидимые крылья.

Поняв, что мертвая плоть пока остается его сырой тюрьмой, Андриан решился на то, что сотни раз безуспешно, до ментального истощения пытался проделать в моменты своих коротких, мучительных пробуждений под землей. Страшась очередной неудачи, которая раньше неизменно, с безжалостной силой отбрасывала его обратно в слепую пустоту, он принялся медленно «выкручиваться» из своего тела. Это был сложный процесс, требующий филигранной концентрации, он представил, как его истинная сущность вращается вокруг собственной оси, словно тяжелое бревно, подхваченное быстрым весенним течением, и мысленно, со всей оставшейся, первобытной страстью, послал себя вверх, сквозь доски и землю.

Получилось пугающе, неестественно легко. В отличие от жалкого, немощного физического тела, его Двойник, тонкая магическая проекция души, оказался в превосходном, звенящем состоянии, точно лезвие из закаленной стали, ни на гран не утратившее своего смертоносного блеска в ножнах. Он ощутил мимолетное, почти человеческое головокружение, когда перед его бестелесным взором стремительно крутанулась развороченная, пахнущая сыростью земля, и он, подобно призрачному, бесшумному соколу, взмыл в ночную высь.

Остановиться и выровнять полет удалось лишь на уровне верхушек редких, узловатых деревьев. Отсюда их черные ветви казались тонкими и ломкими, дрожащими на ветру, как скрюченные пальцы просящего милостыню нищего. Под ним, словно раскинутая карта былых времен, лежало старое кладбище, по самые кресты утопающее в густых, чернильных тенях. Вот оно. Место, где его, усыпленного подлым обманом, зарыла проклятая графиня Наталья.

В те первые, бесконечно долгие и мучительные годы своего плена, прежде чем милосердно впасть в вынужденную магическую спячку, он отчаянно, как задыхающийся, пытался поймать мысли редких проходящих мимо людей. Он жаждал контроля, он до исступления мечтал подчинить себе разум случайного путника, заставить его взять лопату и, стирая руки в кровь, освободить хозяина от этого узкого гробового плена. Но единственное, что просачивалось сквозь толщу земли, это отголоски чужого горя, горькие, как пепел, и соленые эмоции рыдающих плакальщиц. Какая-то неведомая преграда, древняя, вибрирующая и бесконечно мощная, оказалась сильнее его темной воли, наглухо запечатав его в земле.

Теперь же, жадно наслаждаясь этой долгожданной, холодной свободой, он старался не смотреть вниз. С высоты парящего Двойника его собственное физическое тело, скорченное в разбитом ящике, вызывало у него лишь глубокое, брезгливое отторжение. Его, чья колоссальная душа когда-то была способна повелевать самими стихиями, физически коробило от вида этой жалкой, сморщенной оболочки, больше всего напоминающей брошенный, высохший кокон насекомого.

Недалеко, сразу за дикими зарослями кладбищенской сирени, дрожали и переливались неестественным, электрическим светом огни огромного города. Это было целое море света, абсолютно незнакомого, пугающего и вместе с тем неодолимо манящего. Однако холодный рассудок подсказывал, прежде чем отправиться в этот новый, ревущий мир, ему жизненно необходима энергия. Настоящая, густая, пульсирующая энергия живого существа, способная напитать и заставить биться иссохшие жилы. Старый, грубый метод со свежей кровью был ему глубоко неприятен, Андриан всегда, с легким снобизмом, считал его уделом низших, примитивных существ, но иного выхода сейчас просто не оставалось.

Тот дерзкий, пропахший потом грабитель могил, что неосторожно вытащил его на свет божий, невольно лишил колдуна выбора, забрав древний компас Абасов и перстень. Эти могущественные амулеты могли бы в разы ускорить регенерацию, но ничего страшного, он обязательно найдет вора и вернет свое. Удивительно, но жгучей обиды на этого алчного копателя не было, лишь холодная, расчетливая благодарность. Если бы не он, беспощадное время окончательно и бесповоротно превратило бы плоть Андриана в серый прах. И тогда его Двойник был бы навеки обречен, метаться в подземном ящике, не имея ни единой возможности вновь вкусить плотских, осязаемых радостей материального мира.

Плавно пролетая над густыми зарослями сирени, Двойник заметил внизу слабое, желтоватое светлое пятно. Бесшумно подлетев ближе, он обнаружил перекошенное, убогое строение, жалкую, сбитую из старых досок лачугу, возле которой на ржавой, лязгающей цепи сидела худая собака. Животное мгновенно, всем своим существом, почувствовало присутствие потустороннего. Пес тонко, жалко заскулил, инстинктивно поджал хвост и, дрожа всем телом от первобытного ужаса, забился в свою зловонную конуру. Эти проклятые псы всегда, во все времена видели его истинную суть, как бы искусно и глубоко он ни маскировался под человека.

Просочившись сквозь хлипкую стену хижины так же легко, словно это был обычный утренний туман, Андриан увидел старика. Тот сидел за шатким, липким столом, делая вид, что внимательно читает газету. Однако его мутный, расфокусированный взгляд и тяжелое, свистящее дыхание с головой выдавали изрядную дозу выпитого дешевого спиртного. Крошечная комнатка насквозь пропахла кислым вином, давно немытым человеческим телом и густой, беспросветной безнадежностью.

«Неужели теперь все живут так?» – мелькнула в сознании колдуна брезгливая, полная отвращения мысль. Но величественный, сияющий тысячами огней город на горизонте красноречиво говорил об обратном. С устройством этого нового мира он разберется чуть позже, а сейчас его единственной целью был этот ничего не подозревающий пьяница.

Вернувшись обратно к разрытой могиле, он вернулся в свое тело. Андриан с удвоенной силой ощутил тошнотворную, давящую скованность своего физического плена. Руки и ноги всё еще оставались немыми, чужими колодами. Сконцентрировав волю в тугую спираль, он принялся, как в далекие, забытые годы своего сурового ученичества в поместье Мастера, поочередно, слой за слоем накачивать магической энергией все семь внутренних хранилищ. Он почувствовал, как по мертвому телу пробегает обжигающее тепло, подобно тому, как весенняя, полная жизни вода жадно напитывает сухую, потрескавшуюся от зноя почву.

Вскоре иссохшую кожу пронзил невыносимый, яростный зуд, словно под ней закопошились тысячи муравьев. Но Андриан не морщился, он внутренне, хищно улыбался этому ощущению, ведь эта мука означала возвращение жизни. Тело горело, атрофированные мышцы отзывались тупой, тянущей болью, но это была самая благословенная боль пробуждения из всех возможных.

Когда он смог с тихим, сухим хрустом распрямить затекшие руки, в памяти неожиданно, ярко вспыхнуло красивое лицо княгини Натальи. Она, разумеется, наверняка давно мертва и сгнила, но её проклятая кровь всё еще течет в чьих-то жилах, разгуливая по этому миру. Холодная ярость сжала горло. Он изведет её род под самый корень, выследит детей, внуков, правнуков. Каждый, в ком таится хоть одна капля её предательской крови, познает такие изощренные муки, которые не снились даже мастерам святой инквизиции.