Эдуард Кранк – Призрак нежный (Пушкин): кинороман (страница 8)
Одни преследуют мой ум…
Это начало шестой песни, господа.
Александр Тургенев. Боже мой, ты чудотворец, Пушкин! Сделать из уныния зачин!
Лунин (со слезами на глазах). Господа, господа… Давайте выпьем за Александра. Быть может, потом… когда нас уже не будет… потомки, читая эти строки, о нас вспомнят…
Толстой. Жажда наслаждений – это по-нашему!
Лунин. Мы не можем знать, какие судьбы нас ожидают. Выпьемте же за Пушкина, за ту радость, за счастье и грацию, какими он нас дарит… за чувство… за чудо…
Пушкин. Нет, господа, выпьемте за Судьбу!
Какое-то странное выражение на лице Пушкина вызывает внезапное смятение общества: Лунин неотрывно смотрит на Пушкина, словно пытаясь прочитать судьбу на его лице; Чаадаев глядит в сторону, задумавшись о будущности всех здесь сидящих; Якушкин, встав было и собираясь что-то сказать, вдруг передумал и опустился на место.
Муравьев (восторженно). За Судьбу!
Все молча пьют.
Лунин (поставив бокал). Господа, я нынче покидаю вас… и мне почему-то грустно… Я бы хотел вам сыграть…
Неверными шагами направляется к клавикордам, придвигает стул, садится и, выдержав небольшую паузу, играет увертюру к «Дон Жуану». Пушкин слушает с тяжелым и сильным чувством. Лунин вдруг обрывает игру и той же нетвердой походкой возвращается на место.
Пушкин (взволнованно). Михаил Сергеевич, что это вы сейчас играли?
Лунин. Моцартова «Дона Джиованни». Вам понравилось?
Каверин. Еще бы ему не понравилось! Пушкин самому Дон Жуану фору даст.
Отдельные неловкие смешки.
Александр Тургенев (с мягкой иронией). А нам, простым смертным, разумеется, не дозволено узнать имя той, к кому обращены твои строки, Саша?
Пушкин. Разумеется, не дозволено, Александр Иваныч. Да и нет ее… Так просто… Вымысел… Тень… Призрак…
Александр Тургенев. Я почему спрашиваю: княгиня Авдотья Ивановна третьего дня тревожилась о тебе. Что, говорит, с Пушкиным случилось, совсем забыл мои ночные бдения.
Пушкин (улыбнувшись). Так ведь ночи нам даны для других забот, нежели предаваться салонным беседам, пусть собеседник даже столь очарователен, как княгиня.
Муравьев. А правда ли, господа, что Авдотья Ивановна собирает свой салон по ночам вследствие какой-то дурной приметы?
Чаадаев. Гадалка напророчила ей, что смерть явится за княгиней ночью. Авдотья Ивановна, как человек суеверный, но мужественный, решила, что не позволит застать себя врасплох.
Вигель. Гадалка? Уж не немка ли Кирхгоф?
Чаадаев. Не знаю. Кажется, Крюденерша.
Вигель. Между прочим, эта Кирхгоф сейчас в Петербурге.
Пушкин. Гадалка?
Вигель. Поселилась неподалеку отсюда, я видел в газете.
Пушкин. Та самая?!
Каверин. Да что с тобой, Пушкин?
Пушкин (Вигелю). Филипп Филиппыч, не могли бы вы проводить меня к ней?
Вигель. Когда вам будет угодно, Александр Сергеевич.
Пушкин. Сейчас!
Вигель. Сию минуту? Извольте.
Пушкин (обращаясь к застолью). Господа, простите меня. У меня блажь.
Каверин. Никуда тебя не пущу!
Пушкин. Ах нет, Петруша, поверь, мне нужда.
Каверин (насмешливо). Это в гадалке-то? Да она тебе наврет с три короба, а ты и будешь сидеть уши развеся!
Пушкин. Пусть наврет. Прощайте, господа. (Подходит к Лунину.) До свиданья, Михаил Сергеевич. Грустно мне теперь вас отпускать. Может, отложите отъезд – авось, Москва подождет?
Лунин. Не могу, Александр Сергеевич, должно мне ехать нынче.
Пушкин. Знаете что, оставьте мне что-нибудь на память о себе, а?
Лунин (растерянно улыбаясь). Что именно?
Пушкин. Ну, что-нибудь. Какой-нибудь пустяк. Впрочем, я знаю – что…
Вынимает из кармана футляр с портативным маникюром и ножничками отрезает у ошеломленного Лунина прядь волос.
Пушкин. Я буду хранить это до самой смерти, клянусь вам. Прощайте, господа!
Выходит. Вигель следует за ним.
II
Там же, спустя несколько минут.
Ресторан опустел. Из компании остались лишь братья Тургеневы, Чаадаев и граф Толстой. Николай Тургенев, со своей негнущейся ногой, выбирается из-за стола.
Толстой (снимая салфетку; Чаадаеву). Вы знаете, отчего Пушкин такой бешеный? Нет? Прелюбопытнейшая история: говорят, на днях его высекли в тайной канцелярии. По высочайшему, будто бы, повелению.
Чаадаев (меняясь в лице). Что?! (Гневно.) Как вы можете, граф!
Толстой (с непринужденным видом). Неужели вы ничего не слышали?
Чаадаев. Клевета, гнусная сплетня! Если бы тут была хоть крупица истины, Пушкин давно бы покончил с собой и не был бы давеча с нами! Обещайте мне, граф, никому более не говорить об этом. Одна такая гнусность, сама сплетня – может убить его! Обещайте же мне…
Толстой. Обещаю, любезный Петр Яковлевич, всенепременно. Очень может быть, что и сплетня. (Обращаясь к Тургеневым.) Прощайте, господа. Был прекрасный обед. Как-нибудь следует повторить…
Только за Толстым закрывается входная дверь, как появляется Жуковский.
Александр Тургенев. Василий Андреевич! Здравствуйте, дорогой мой. Но что с вами? На вас лица нет.
Жуковский. Где Пушкин?
Чаадаев. Полетел с Вигелем к гадалке.
Жуковский. Очень вовремя!
Николай Тургенев. Что-то случилось?
Жуковский. Случилось! (Опускается в кресло.) Пушкина высылают!
Николай Тургенев. Как?!
Чаадаев. Куда высылают?
Жуковский. На Юг, к генералу Инзову под опеку.
Александр Тургенев (по-бабьи всплеснув руками). Доигрались!..
Глава четвертая