Эдуард Кранк – Призрак нежный (Пушкин): кинороман (страница 9)

Полутемная прихожая квартиры Кирхгоф на Большой Морской улице. Возле стен стоят какие-то сундуки, с вешалки свисают гроздья тряпья. Боком выпирает громоздкий комод, блестя поцарапанной полировкой. На грязных желтых обоях – отсвет заката.

Входная дверь со скрипом отворяется. Появляется голова Вигеля.

Вигель. Есть тут кто-нибудь?

Ответа нет.

Вигель, затем Пушкин входят в прихожую.

Вигель. Никого. И не заперто. Странно.

Пушкин. Черт! Темно. И запах, запах! (Зовет.) Эй, кто-нибудь!

Никакого ответа. Пушкин вновь чертыхается, но вдруг замирает: прямо перед собой он видит огромного роста женщину, этакую Брунхильду, с рыжими жесткими волосами, пряди которых выпирают из чепца, с темными внимательными глазами, с огромным прямым носом и подобием усов под ним. Какое-то время Пушкин с невольным ужасом смотрит на «Брунхильду».

Пушкин. Мадам, мне нужна…

Женщина (рявкает). Темуазель!

Пушкин. Демуазель, я слышал, здесь принимает гадалка Кирхгоф. Могу я ее видеть?

Женщина (сурово). Потшему?

Пушкин. Чтоб погадала мне.

Женщина (взгляд в сторону Вигеля). А это?

Вигель (указывая на Пушкина). Я, собственно, вот с ними-с…

Пушкин. Да, это со мной.

Женщина (со значением). Я ест Кирхгоф!

Пушкин отвешивает поклон; Вигель вторит ему. Кирхгоф берет Пушкина за руку, поворачивает его к свету, несколько мгновений пристально разглядывает черты Пушкина, затем удовлетворенно кивает.

Кирхгоф. Проходить. Туда.

Кирхгоф, Пушкин и Вигель оказываются в небольшой, довольно чистенькой комнате, со скудной обстановкой. В центре – круглый стол и два стула. На столе – свечи в тяжелом безвкусном подсвечнике и колода карт. Оконные шторы задернуты наглухо.

Кирхгоф (Пушкину). Садиться. Ваш приятель бутет постоять.

Пушкин, как был в шинели, садится; свой цилиндр без церемоний ставит на пол. Гадалка садится напротив.

Вигель (ощущая себя лишним). Александр Сергеевич, я, пожалуй, пойду?

Пушкин (вежливо-равнодушно). Да-да. Спасибо, Филипп Филиппович, что проводили меня.

Вигель. Увидимся у Олениных. Не забудьте, вы приглашены.

Пушкин не отвечает. Вигель, попытавшись поклониться Кирхгоф, но не встретив отклика, неловко удаляется.

Кирхгоф. Что вас интересовать, майн херр? (Тасует колоду.)

Пушкин (улыбнувшись). Всё. Погадайте мне, мадемуазель.

Кирхгоф. Прошлый, пудущий, сеготняшний тень?

Пушкин. Всё.

Кирхгоф (вдруг отложив колоду в сторону). Дать ваш руку… Нет-нет, левый… (Внимательно изучает ладонь.) О!..

Пушкин (с детской заинтересованностью). Что? Что?

Кирхгоф. Ви отшень… как это… экстраординар… Отшень реткий тшеловек… Мошет пыть, феликий человек пудете, но это не софсем известно… Нушно торопиться… Ай-ай! Короткий жизнь, тридцать пять – сорок лет…

Пушкин (легкомысленно). Ну, не так уж и мало…

Кирхгоф (беспристрастно). Не мешать мне… (Вдруг, словно бы заинтересовавшись чем-то, приближает ладонь Пушкина к самым глазам.) Что-то неясный, темный… какой-то фатум…

Пушкин (пытаясь заглянуть гадалке в лицо, как-то совсем по-детски). Фатум?

Кирхгоф. Сейчас посмотреть… Ага!.. Фот он, ваш темон!.. Он отшень старый… (Щелкает пальцами, подбирая слово.) Отшень старый-старый…

Пушкин (подсказывая). Древний?

Кирхгоф. Тревний и черный…

Пушкин. Мой прадед был африканец. Его крестил и воспитал Петр Великий…

Кирхгоф. Ви мне мешать… (Раскладывает колоду.) Черный темон… и пелий темон… Черный начал, пелий кончил… Кто такой пелий? (Смотрит в карты, бормоча себе под нос.) Пелий, пелий, который даст смерть!.. Вот! Вайскопф! Пелий колова! Вас убить человек с пелий колова!

Пушкин (крайне заинтересованно, но при этом с выражением, словно речь идет о ком-то другом). Белокурый, что ли?

Кирхгоф. Не знаю… Мошет пыть, пелий пферд, лошать… конь… не знаю… Через пятнадцать-двадцать лет…

Пушкин. А никак нельзя его обойти… этого… эту белую голову?

Кирхгоф. Фаш проплем. Я коворить что фидеть. Мошет пыть, всё тело в шеншин, тоже пелий… Но их так много, ваших пелий шеншин!.. Ви есть польшой прокасник. Как это? Повеса. Слишком много шеншин, слишком много люпофь… Мало счастья… Есть отин, с ней ви никогда не пудете люпить, но фсегда помнить… Да, вот фояш – почти тесять лет: сначала один фояш, потом другой… Хлопоты… Кто-то постоянно следит… Трук… Фрак… Темоны… Все следят… Но ви смелий, ви не пояться… (С внезапным сочувствием.) Майн Готт, какой нешастный шизн!.. (Отрывает взгляд от карт, смотрит Пушкину в глаза.) Ви не отшаиваться… потому что… потому что у вас много… как это по-русски?.. много польний шизн.

Пушкин (завороженный словами гадалки). Я понимаю…

Кирхгоф. Лутше посмотреть сегодня-сафтра. (Смотрит в карты.) Отин женшин… Польшой чуфство… Теньги… Торога… Полезнь, но не страшный… Свет… Много света… Фсё, польше не могу, усталь…

Минуту оба сидят молча, словно влюбленные. Между ними лишь пламя свечей.

Кирхгоф (вдруг). Как фас совут?

Пушкин (с затруднением). Пушкин.

От его неосторожного выдоха свечи вдруг гаснут.

Мрак.

Глава пятая

I

Дом Олениных на Фонтанке. Обилие лучистого света. Как контраст страшноватой визави Пушкина в предыдущей сцене, теперь напротив Пушкина – поразительной красоты юная дама с диадемой на голове. Пушкин не может оторвать глаз от этого пленительного образа. В висках его стучит кровь, в уме беспорядочно теснятся слова.

Голос Пушкина. Чудесное виденье… Ангел милый… На мгновенье… Улетит, исчезнет вмиг… Чистая красота…

Губы женщины с диадемой не неподвижны, но Пушкин не слышит слов. Кто-то слегка дергает его за руку: промелькнул Вигель с кривовато-похотливой усмешкой и фразой, которая повисает в воздухе, не достигая слуха.

Вигель. Ну, что я вам говорил, красавица, а?..

Маленький, седой как лунь старичок в генеральском мундире, Алексей Николаевич Оленин, подводит к Пушкину свою двенадцатилетнюю дочь.

Оленин. Хочу, Александр Сергеевич, представить вам мою Аничку. Не поверите, выучила наизусть всю первую песнь вашей поэмы.

Пушкин автоматически кланяется, равнодушно пожимает девочке руку; та, в слезах обиды, что ее не заметили, убегает. Но Пушкин не придает этому значения: юная дама с диадемой всецело поглощает его внимание.

Голос женщины. …Я, царица цариц, новая Изида, клянусь вам, воины: тому, кому не страшна смерть, кто готов ценою жизни купить мою любовь, ему одному, самому отважному из вас, буду принадлежать я эту ночь…

Чей-то возглас. Клеопатра!..

И вдруг женщина с диадемой начинает говорить стихами, причем если вначале голос, читающий стихи, принадлежит поэту, то постепенно он превращается в полный силы и страсти прекрасный женский голос.

женский голос: