Эдуард Кранк – Призрак нежный (Пушкин): кинороман (страница 6)
Пушкин. Которое?
Николай Тургенев. Да которое ты Чаадаеву написал.
Пушкин. Право?
Каверин. Почитай, Саша!
Толстой (насмешливо, как и свойственно самому умудренному из компании). Эх, тоста сказать не умеют!
Пушкин (взобравшись на стул, читает.)
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
Муравьев (в упоении). Браво, Пушкин! Лунин, ура!
Нестройный хор. Ура!
Пьют. Пушкин пьет, стоя на стуле, и лишь потом спрыгивает, ставит бокал, целует Чаадаева в щеку.
Чаадаев (поморщившись). Хватит, перестань!
Якушкин (возбужденно). Сегодня мы провожаем в Москву нашего Мишеньку. Но не печально на сердце – напротив. Я чувствую наступление какой-то новой жизни, светлой, прекрасной, осмысленной и полной испытаний!
Толстой. Право? Новая жизнь? Я вот в Америке был, так ведь и там всё то же: день, ночь, утро, вечер, аборигены. Даже еще хуже: там нет ни карт, ни шампанского, ни хорошеньких женщин.
Александр Тургенев (Толстому). Ты раньше времени состарился, дорогой мой.
Вигель. Кто говорит о старости? Долой старость!
Каверин. Верно, Филипп Филиппович! Стоит выпить за это!
Вигель наполняет бокалы.
Николай Тургенев (поклонившись в сторону Якушкина). Иван Дмитриевич прав, господа. Перед всеми истинными гражданами России одна теперь цель – сделать страну нашу просвещенной. Избыть это страшное варварство – рабство. Оно противно самой природе человеческой. Но Россия – страна молодая и дикая. А рабу милы его путы. Мы еще, в сущности, только на первой стадии просвещения…
Пушкин. О да, мы в Черной Грязи!7
Лунин. Однако Россия никогда не будет просвещенной державой, пока она не станет республикой.
Муравьев (подхватывая). Царь должен – добровольно, нет ли – отказаться от власти, передав ее парламенту и конституции!
Толстой (с аппетитом расправляясь с «ростбифом окровавленным»). Как же, держи карман шире!
Александр Тургенев (спокойно). Я полагаю, что Никита Михайлович не так далек от истины, как это может показаться. Давно уже в свете ходят слухи, что император хочет оставить престол. И они небеспочвенны.
Вигель (рассудительно). Никто никогда не расставался с властью добровольно, Александр Иванович. Человек по природе своей не может не желать власти над ближним, ибо власть есть выражение полноты воли человеческой.
Муравьев. Да, если смотреть на это с психологической точки. Но ведь самодержавная власть, Филипп Филиппович, есть пережиток, во всяком случае – у нас. Единовластие в такой огромной стране не может не быть порочным.
Лунин. Никита прав! Император Александр – человек-лиса. Одной рукой он дает Польше конституцию, утверждая во всеуслышание, что то же хочет сделать и для России, а другой – душит всё самостоятельное, свободолюбивое в Европе. Посмотрите только, какими людьми он себя окружил! Один Аракчеев чего стоит, с его военными поселениями!
Якушкин (с фанатической убежденностью). Выход здесь один, господа: уничтожение царской власти в корне. Надеюсь, вы понимаете меня. Опыт одиннадцатого марта доказывает…8
Александр Тургенев (не без раздражения). Ничего он не доказывает! Убийства, кровь – это удел тиранов. Или мало вам якобинской диктатуры, мало Наполеона? Кровь не только ничего не оправдывает, напротив – низводит всякий прогресс на уровень уголовщины. (Чаадаеву.) Скажи ты, Петр, ты моложе; мне они уже не поверят.
Чаадаев. Я согласен с Александром Ивановичем. Для меня очевидно, что любая революция отбросила бы нас на полста, на сто лет вспять. Для того чтобы утвердилось просвещение, цивилизация, нужны долгие годы повседневного труда. Человек должен сам себя изменить, тем самым изменится и общество. Кстати сказать, не всем присутствующим, может быть, известно, что Николай Иванович в своем имении упразднил барщину, заменив ее милосердным оброком. Вот действие человека просвещенного!
Муравьев (с мальчишеским восторгом). Так это правда, Николай Иванович?!
Николай Тургенев (досадливо; Чаадаеву). Ах, зачем ты, Петр, право… В конце концов, господа, это мое частное начинание.
Чаадаев. О чем и речь, Николай. Свободное волеизъявление частного человека – это и есть основа истинного просвещения!
Каверин (с целью снизить пафос беседы). А мне так намедни мой Савелий-кучер приносит тыщу рублей и говорит: «Отпусти, барин, на волю!».
Александр Тургенев. И что же ты?
Каверин. Растрогал меня, право. Я и говорю ему: «Савелий, милый, да я и сам дал бы тебе тыщу рублей за одну только мысль о свободе, да вот беда – денег нет!»
Муравьев. Так как же вы поступили, Петр Павлович?
Каверин (смеясь). А вы как думаете?
Смех. Вигель смеется громче других.
Якушкин (серьезно). Вы можете шутить, господа, а для меня свобода – дело святое. Я жизнь готов положить на это! Я верю, что —
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
Пушкин (до того внимательно прислушивавшийся к спору). Так вы знаете эти стихи, Иван Дмитриевич?
Якушкин. Да их знает всякий порядочный человек. У каждого прапорщика в полку найдете вы их переписанными.
Пушкин (горячо). Вы не шутите?
Александр Тургенев (озабоченно). Это не так отрадно, Пушкин, как ты думаешь. Неслучайно Милорадович вызывал тебя. Не ровен час – отправят тебя по казенной надобности с фельдъегерем.
Николай Тургенев. А мне, Пушкин, и вообще кажется зазорным: получать жалованье от правительства – и писать на него эпиграммы. Это даже как-то нечестно.
Пушкин (вскочив на ноги). Что?! Отдаете ли вы отчет в своих словах, милостивый государь?!
Толстой. Ладно, Пушкин, сядь, не мельтеши.
Пушкин (отмахнувшись от Толстого). Вы забылись, Николай Иванович! Я слишком уважаю вас, чтобы… Вы еще можете принести мне извинения, иначе…
Николай Тургенев. Что? Извинения? За что же извиняться – за правду, сказанную в глаза?
Пушкин (побледнев; горячность его неожиданно переходит в ледяное бешенство). Так вы не собираетесь просить прощения, милостивый государь? Прекрасно! Я вас вызываю!
Толстой. Вот это дело! Уже и история готова!
Александр Тургенев (обеспокоенно поднимается на ноги). Господа, господа!.. Пушкин… Николай… Это невозможно!.. Какой-то вздор, ерунда… Прекратите…
Николай Тургенев выдерживает паузу; внимательно глядя Пушкину в глаза, начинает понимать, что делается у того на сердце.
Николай Тургенев (тихо, но с достоинством). Хорошо, Пушкин. Я беру свои слова назад. Более того, я приношу вам свои извинения.
Пушкин (также после небольшой паузы; в тишине, достигшей крайнего напряжения). Принимаю.