Эдуард Кранк – Призрак нежный (Пушкин): кинороман (страница 4)

Милорадович (извлекает из бювара характеристику и зачитывает ее). «Высшая и конечная цель Пушкина – блестеть, и именно поэзией; но едва ли найдет она у него прочное обоснование, потому что он боится всякого серьезного учения, и ум его, не имея ни проницательности, ни глубины, – совершенно поверхностный, французский ум. Это еще самое лучшее, что можно сказать о Пушкине. Его сердце холодно и пусто; в нем нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало пусто юношеское сердце. Нежные и юношеские чувствования унижены в нем воображением, осквернены всеми эротическими произведениями французской литературы, которые он при поступлении в Лицей знал почти наизусть, как достойное приобретение первоначального воспитания». Егор Антонович Энгельгардт, директор Лицея.

Александр (пораженный этой поистине убийственной характеристикой; после паузы). Вот проницательность настоящего педагога! «Сердце его так пусто, как никогда еще не бывало пусто юношеское сердце!» Что скажете вы на это, граф? Впрочем, я, кажется, знаю, как нам поступить. Не думаю, что в случае с этим Пушкиным следует быть милосердным, что бы ни говорила императрица. Надобно его куда-нибудь подальше… в Сибирь… а еще лучше – на Соловки. Да-да, на Соловки! А, генерал?

Милорадович. Осмелюсь доложить, как эта тетрадь у меня оказалась. Я вызвал Пушкина к себе, он явился тут же, спокойный и со светлым лицом. Я спросил его о бумагах. «Граф, все стихи мои сожжены, – отвечал он. – В квартире моей ничего не найдется, но, если вам угодно, всё найдется здесь. – Он указал пальцем на свой лоб. – Прикажите подать бумаги, я напишу всё, что когда-либо написано мною, кроме того что уже напечатано». Подали бумагу, Пушкин писал, писал и написал целую тетрадь. Вот эту тетрадь. И хотя многие стихи его просто ужасны, но не могу не сознаться в том, что Пушкин покорил меня своим благородством и… (подыскивая слово) и своей манерою.

Александр. Однако же Пушкин – дворянин… и ничего удивительного… (Неожиданно.) А как бы вы, граф, поступили с ним на моем месте?

Милорадович (помедлив). Вы смущаете меня вашим вопросом, государь. Одно могу сказать: за Пушкиным закрепилась известная слава. Иные говорят, что он обещает быть первым поэтом России.

Александр. Этот… мальчишка? Но это невозможно, генерал!

Звонит в колокольчик. Появляется лейб-адъютант Александра.

Александр (адъютанту). Не знаешь ли, голубчик, будет ли сегодня господин Жуковский у императрицы?

АДЪЮТАНТ. Господин Жуковский уже во дворце, ваше величество.

Александр. Пригласи его.

АДЪЮТАНТ. Слушаю.

Адъютант удаляется.

Александр. У меня в Лицее, там, где должны были бы учиться мои братья, цесаревичи Константин и Николай, я пригрел змею, урода, который с юношеских лет выказал такую порочную неблагодарность, что у меня даже нет никаких слов! А вы, генерал, защищаете его!

Милорадович. Но, ваше величество… я не оправдываю… я согласен… но… быть может, молодой человек заблуждается… в силу раннего, как говорится, возраста… Мой адъютант, Глинка, утверждает, например, что этот Пушкин – один из самых приятных и великодушных людей молодого Петербурга.

Александр. Ваш адъютант подпал под влияние этого пакостника! Это ли не свидетельство того, что наша дворянская молодежь – уж не знаю почему! – вся отравлена непозволительным вольнодумством. Нет, вы только подумайте: в то время как я разбил Бонапарта, освободил Европу от ужасной гидры революции – будемте называть вещи своими именами, – основал Священный Союз держав, построив его на принципах христианской морали; после того, как я даровал полякам конституцию, – а вы не можете не знать, чего мне это стоило, мне, государю отсталой, непросвещенной державы! – и после всего этого какой-то мальчишка наводняет Россию возмутительными стихами, представляя меня в каком-то… в каком-то ложном… отвратительном свете! И эти стихи – читают! Вы говорите: молодость, заблуждения… Не-ет, тут другое, граф, другое! Вы подумайте, какое влияние эти вирши могут оказать на молодежь, и без того беспутную и нетерпеливую, вы только представьте себе последствия! О каком милосердии может идти речь, скажите на милость?!

Милорадович. Да нет, ваше величество… Я согласен… Вы, конечно, правы… Но вот… государыня-императрица…

Александр (жестом отметая всякую возможность возражений). Тут нужно примерно наказать, чтоб другим неповадно было! Надо напомнить, что монархическое призвание – не пустяк, от которого можно отмахнуться как от надоедливой мухи, что оскорбление августейшего лица есть оскорбление веры христианской!

Замирает в картинной позе, словно перед Александром не один петербургский генерал-губернатор, но сама История, а потому появление в дверях адъютанта остается как бы совершенно незамеченным.

АДЪЮТАНТ (выдержав достодолжную паузу). Ваше величество, Василий Андреевич Жуковский.

Александр (как бы включив и адъютанта в адресат своего монолога). Проси!

Входит Жуковский.

Жуковский. Вы хотели меня видеть, ваше величество?

Александр (меняя тон; мягко). Вот какой вопрос у меня к тебе, любезный Василий Андреевич: что такое Пушкин?

Жуковский (обеспокоенно). С ним что-то случилось, ваше величество?

Александр. Случилось? Ну, как тебе сказать. Ежели бы, допустим, Пушкин сломал ногу или руку, то это было бы для него, полагаю, сущий пустяк по сравнению с тем, что его ожидает.

Жуковский (напуган). О государь! Как понимать ваши слова?

Александр берет Жуковского под руку, прогуливается с ним по кабинету. Жуковский время от времени поглядывает на Милорадовича, словно ища у него объяснения происходящему.

Александр. Вот ты, Василий Андреевич, изрядный поэт, признанный, так сказать, стихотворец. Объясни же мне, простому солдату: Пушкин – он что такое?

Жуковский. Я знаю Пушкина сызмальства. О нем ходят разные слухи, но они большею частью несправедливы. Да, он молод, ветренен, иногда безрассуден. Образ жизни, какую он ведет в Петербурге, небезупречен, я знаю об этом. Но я знаю также и то, чем это можно извинить: отсутствием должной семейной опеки, ранней страстью к чтению – в десятилетнем возрасте он читал книги, которые смутят и зрелого человека. Наконец, самый возраст его, при африканской крови… Известно мне также (косвенный взгляд в сторону Милорадовича), что в публике ходят в рукописях некоторые вольные стихи, которые приписывают Пушкину, но которые ему вряд ли принадлежат. Для меня несомненно одно: дарование Пушкина велико. Это Моцарт русской словесности. И я убежден, что со временем из-под его пера выйдут создания, в которых младенческая наша поэзия созреет и станет наряду с поэзией европейской.

Александр. Гм-гм. (Берет у Милорадовича тетрадь.) Тем не менее, вот в этой самой тетради твой Пушкин собственноручно написал такие стихи против правительства… против меня, наконец… такие, что я даже не решусь предложить их твоему вниманию! Эти стихи есть преступление против всего законного установления власти в России. И как бы я ни уважал тебя лично, Василий Андреевич, сколько бы ни ценил твои дарования, но вверенной мне Богом властью не могу оставить это втуне и обязан дать делу ход. Пушкина нужно – нужно наказать! Мы тут посовещались с графом (жест в сторону Милорадовича), и я не вижу другого выхода, как выслать этого вольнодумца в Соловецкий монастырь – авось образумится.

Жуковский (потрясенный услышанным). Господи, на Соловки! Но это невозможно! Это убьет его!

Александр. Отчего же? Молодой человек войдет в меру и лет этак через пять вернется к нам истинным слугою отечества. Там у него будет время подумать о своем назначении. Он созреет, переменится.

Жуковский. Ваше величество! Дозвольте сказать. Соловки убьют его – для меня, знающего Пушкина, это ясно как день. Он нравственно, да-да, нравственно не вынесет ссылки и опалы! А что до меня лично – то я никогда не прощу себе такой утраты… и… простите мою дерзость, государь… вы тоже себе этого не сможете простить… потом – не сможете…

Милорадович кашляет.

Александр (надменно). Ты, любезный Василий Андреевич, забываешься, говоря от моего имени.

Жуковский. Простите, ваше величество. Но если бы вы знали Пушкина так, как знаю его я, если бы вы знали, какой дар, редчайший, драгоценный, дан ему свыше, – дан, может быть, напрасно, ибо мне кажется иногда, что Пушкин недостоин его (вы видите, я совершенно искренен с вами, государь), – то трудно даже представить себе, какую утрату понесла бы Россия! Соловки! Пушкин – и Соловки! Скорее я соглашусь провести остаток своих дней на одном из этих печальных северных островов, зная, что Пушкин будет спасен, что он будет творить.

Александр (раздраженно). Ну, хорошо-хорошо! Что же ты предлагаешь?

Жуковский. Как я могу что-то предлагать?.. Впрочем… впрочем… государь-император, ваше величество, простите его!

Милорадович громко кашляет.

Александр. Дело не во мне. Ведь эти стихи переходят из рук в руки, тут никто не властен предотвратить, помешать – и Пушкин должен быть наказан! Должен быть! Я не имею права оставить это без последствий. Не правда ли, граф?

Милорадович. Э-э… я, ваше величество… Принимая во внимание мое личное знакомство с Пушкиным… и его манеру… я согласен с мнением Василия Андреевича… хотя, конечно…