Эдмунд Гуссерль – К феноменологии внутреннего сознания времени (страница 7)
Эти различные линии описания (лишь намеченные здесь и требующие дальнейшего различения) необходимо, конечно, держать в уме во время анализа, хотя все эти вопросы тесно связаны между собой, и ни один из них не может быть решен в отрыве от других.
Очевидно, что восприятие временного объекта само обладает временностью, что восприятие длительности само предполагает длительность восприятия, что восприятие любой временной формы само имеет свою временную форму. Если отвлечься от всех трансценденций, у восприятия во всех его феноменологических составляющих остается феноменологическая временность, принадлежащая его нередуцируемой сущности.
Поскольку объективная временность всегда конституируется феноменологически и предстает перед нами в явлении как объективность или как момент объективности только через эту конституцию, феноменологический анализ времени не может прояснить конституцию времени без рассмотрения конституции временных объектов. Под временными объектами в специфическом смысле мы понимаем объекты, которые не только являются единствами во времени, но и содержат временную протяженность в самих себе.
Когда звучит тон, мое объективирующее схватывание может сделать сам тон, который длится и затухает, объектом, но не делает длительность тона или тон в его длительности объектом. Последнее – тон в его длительности – является временным объектом. То же самое относится к мелодии, к любому изменению вообще, но также и к любому постоянству без изменения, рассматриваемому как таковое.
Возьмем пример мелодии или связной части мелодии. Сначала дело кажется очень простым: мы слышим мелодию, то есть воспринимаем её, ведь слышание – это и есть восприятие. Однако первый тон звучит, затем второй, потом третий и так далее. Разве мы не должны сказать: когда звучит второй тон, я слышу его, но уже не слышу первый тон и т. д.? В действительности, значит, я слышу не мелодию, а лишь отдельный настоящий тон. Что прошедшая часть мелодии является для меня чем-то объективным, я обязан – как можно склоняться к мысли – памяти; а то, что я не предполагаю с появлением текущего тона, будто это всё, я обязан предвосхищающему ожиданию.
Но мы не можем удовлетвориться этим объяснением, потому что всё сказанное применимо и к отдельному тону. Каждый тон сам обладает временной протяженностью. Когда он начинает звучать, я слышу его как "теперь"; но пока он продолжает звучать, у него появляется всё новое "теперь", и непосредственно предшествующее "теперь" превращается в прошлое. Следовательно, в любой момент я слышу только актуально настоящую фазу тона, а объективность всего длящегося тона конституируется в акт-континууме, который частично является памятью, в наименьшей точечной части – восприятием, а в дальнейшей части – ожиданием.
Это, кажется, возвращает нас к теории Брентано. Здесь, следовательно, должен начаться более глубокий анализ.
Теперь мы исключаем все трансцендентные аппрегензии и полагания и рассматриваем тон исключительно как гилетический данность. Он начинается и заканчивается; и после его завершения вся его длительностная целостность – единство всего процесса, в котором он начинается и заканчивается, – «отступает» во всё более отдалённое прошлое. В этом погружении назад я всё ещё «удерживаю» его, сохраняю в «ретенции». И пока ретенция длится, тон обладает своей собственной темпоральностью; он остаётся тем же самым, его длительность неизменна. Я могу направить своё внимание на то, как он дан. Я сознаю тон и заполняемую им длительность в непрерывности «модусов», в «непрерывном потоке». Одна точка, одна фаза этого потока называется «сознанием начинающегося тона»; и в этой фазе я сознаю первую временную точку длительности тона в модусе «теперь». Тон дан – то есть я сознаю его как «теперь». Но я сознаю его как «теперь» «до тех пор», пока любая из его фаз интендируется как «теперь». Однако если какая-либо временная фаза (соответствующая временной точке длительности тона) является актуально настоящим «теперь» (за исключением начальной фазы), то я сознаю непрерывность фаз как «непосредственно прошедших» и весь отрезок временной длительности от начальной точки до точки «теперь» как истекший. Остающаяся часть длительности, однако, ещё не осознаётся. Когда достигается конечная точка, я сознаю саму эту точку как «теперь» и всю длительность как истекшую (или сознаю её как истекшую в начальной точке нового временного отрезка, который уже не является тональным).
«На протяжении» всего этого потока сознания один и тот же тон интендируется как длящийся, как теперь длящийся. «До этого» (если он не был ожидаем) он не интендируется. «После» он «ещё» какое-то время интендируется в «ретенции» как бывший; он может быть удержан и зафиксирован в нашем внимании. Вся длительность тона или «тон» в своей протяжённости предстаёт передо мной как нечто мёртвое, так сказать – больше не порождаемое жизненно, образование, больше не одушевлённое порождающей точкой «теперь», но непрерывно модифицируемое и погружающееся в «пустоту». Модификация всего отрезка, таким образом, аналогична или сущностно идентична той модификации, которую претерпевает истекшая часть длительности при переходе сознания к новым актам порождения, пока тон актуально присутствует.
То, что мы описали здесь, – это способ, каким объект в имманентном времени «является» в непрерывном потоке, способ, каким он «дан». Описание этого способа не означает описания самой являющейся временной длительности, ибо это тот же самый тон с принадлежащей ему длительностью, который, собственно, не описывался, а предполагался в описании. Та же самая длительность есть актуально строящая себя настоящая длительность, а затем – прошедшая, «истекшая» длительность, длительность, которая всё ещё интендируется или воспроизводится в воспоминании «как если бы» она была новой. Это тот же самый тон, который теперь звучит, о котором в «последующем» потоке сознания говорится, что он был, что его длительность истекла. Точки временной длительности отступают для моего сознания аналогично тому, как отступают точки объекта, неподвижного в пространстве, когда я удаляю «себя» от объекта. Объект сохраняет своё место, как и тон сохраняет своё время. Каждая временная точка фиксирована, но для сознания она улетает вдаль. Расстояние от порождающего «теперь» становится всё больше и больше. Сам тон остаётся тем же самым, но тон «в способе», каким он является, непрерывно иной.
При ближайшем рассмотрении мы можем выделить здесь и другие линии описания.
1. Мы можем высказывать очевидные утверждения об имманентном объекте самом по себе: что он теперь длится; что определённая часть длительности истекла; что точка длительности тона, схваченная в «теперь» (с её тональным содержанием, конечно), непрерывно погружается в прошлое и что всё новая точка длительности вступает в «теперь» или есть «теперь»; что истекшая длительность удаляется от актуально настоящей точки «теперь», которая постоянно чем-то заполнена, и отступает во всё более «далёкое» прошлое, и тому подобное.
2. Но мы можем также говорить о том, как мы «сознаём» все эти различия, относящиеся к «явленности» имманентного тона и его длительностного содержания. Мы говорим о восприятии в связи с длительностью тона, достигающей актуально настоящего «теперь», и утверждаем, что тон, длящийся тон, воспринимается, и что в каждый данный момент из протяжённой длительности тона только точка длительности, характеризующаяся как «теперь», воспринимается в полном собственном смысле. Мы говорим об истекшем отрезке, что он интендируется в ретенциях; причём части длительности или фазы длительности, лежащие ближе всего к актуально настоящей точке «теперь» (которые не могут быть резко отграничены), интендируются с убывающей ясностью. Более удалённые фазы – те, что лежат дальше в прошлом, – интендируются совершенно смутно и пусто. И то же самое происходит после того, как вся длительность истекла: то, что лежит ближе всего к актуально настоящему «теперь», в зависимости от его удалённости, может сохранять немного ясности; целое [затем] исчезает в смутность, в пустое ретенциональное сознание и, наконец, исчезает вовсе (если позволительно так утверждать), как только ретенция прекращается.
В сфере ясности мы находим бо́льшую отчётливость и разделённость (тем бо́льшую, чем ближе эта сфера к актуально настоящему «теперь»). Но чем дальше мы удаляемся от «теперь», тем сильнее проявляется слияние и сжатие. Рефлексивное проникновение в единство многочленного процесса позволяет нам наблюдать, что членистая часть процесса «сжимается» по мере погружения в прошлое – своего рода временная перспектива (в рамках изначального временного явления) как аналог пространственной перспективы. При отступлении в прошлое временной объект сжимается и при этом также становится смутным.
Теперь речь идёт о том, чтобы ближе исследовать, что мы можем здесь обнаружить и описать как феномен время-конституирующего сознания, сознания, в котором конституируются временные объекты с их временными определениями. Мы различаем длящийся имманентный объект и объект в его способе явленности, объект, интендируемый как актуально настоящий или как прошедший. Всякое временное бытие «является» в некотором непрерывно изменяющемся модусе течения, и в этом изменении «объект в его модусе течения» всегда и постоянно есть иной объект. И тем не менее мы продолжаем говорить, что объект и каждая точка его времени и само это время суть одно и то же. Мы не сможем назвать это явление – «объект в его модусе течения» – «сознанием» (так же как не назовём «сознанием» пространственный феномен, тело в его способе явленности с той или иной стороны, вблизи или вдали). «Сознание», «переживание» относится к своему объекту посредством явления, в котором как раз «объект в его способе явленности» ["Objekt im Wie”] предстаёт перед нами. Очевидно, мы должны признать, что наши отсылки к интенциональности неоднозначны – в зависимости от того, имеем ли мы в виду отношение явления к являющемуся или отношение сознания, с одной стороны, к «являющемуся в его способе явленности» и, с другой стороны, к являющемуся просто.