Эдмунд Гуссерль – «Философия Первая». Курс лекции (1923/24) (страница 9)

Рациональные науки, основанные таким образом как "внутри", так и "вне" рамок методологии, были науками совершенно нового исторического типа. Они воплощают предварительно сформированный методологический идеал (конечно же, полностью определяющий только в своей реализации), который конституирует для всего будущего, вплоть до сегодняшнего дня, понятие подлинной науки. Но какими бы великими ни были их достижения, и сколь бы ни было так, что прежде всего чистая математика представляла изначально, так сказать, идею подлинной науки для всеобщего сознания и на протяжении тысячелетий была высоко ценимым образцом для новых основывающихся наук, они и все последующие науки были лишь "частными науками" или, вернее, были лишь "догматическими науками", которые мы с полным основанием должны противопоставить наукам "философским". Что означает это противопоставление догматических и философских наук?

Предшествующий анализ дает нам путеводную нить, чтобы уловить по крайней мере во всякой догматической рациональности необходимый, но еще не удовлетворенный дезидерат. Пока мы придерживаемся платоновской идеи философии как идеи, конституирующей цель познания, философскими науками для нас могут быть лишь науки, основанные на "абсолютном обосновании", то есть науки, способные защитить свое познание со "всех" точек зрения. Другими словами, это могут быть лишь науки, в которых ученый может полностью обосновать всякое познавательное построение в любом отношении, так что ни один вопрос, касающийся его легитимности, не остается без ответа, ни одна особенность познания, релевантная для такого вопроса, не остается без учета, будь то относящаяся к аналитическому смыслу высказываний, к соответствующим интуитивным содержаниям или к различным субъективным модусам, в которых познание осуществляется и в которых только и может являться высказанное и познанное. Что же сталось в новых возникающих науках с этой рациональностью, обеспечивающей обоснование со всех точек зрения, – это вопрос, к которому мы теперь и обратимся.

Мы закончили прошлый урок вопросом о том, что происходит с рациональностью наук нового типа, тех наук, что пожелали именовать себя "рациональными". Соответствовала ли "сама" евклидова геометрия, это подлинное чудо рациональности, платоновской идее философской дисциплины, производящей истинное и подлинное знание и таким образом говорящей нам в каждом истинном положении о том, что же в конечном счете поистине есть сущее? В конечном счете, то есть так, что исчерпывается всякое рациональное вопрошание. Посмотрим.

В первоначальном основании научных теорий, в их последующем развитии, когда они были приняты, и в их развертывании под именами формальной или чистой логики, чистой арифметики, геометрии и объяснительного естествознания, положения устанавливались не как попало и не принимались слепо. Формировались не просто суждения, а "усматривающие" (einsichtig) суждения, будь то непосредственной очевидности или очевидные через опосредованное следствие, то есть через убежденность в необходимости следствия. Имело место "усмотрение" (Einsicht) в релевантных суждающих понятиях, и смысловое содержание каждого высказывания сообразовывалось с самой объективностью, с самим положением дел соответствующей области, на которую были направлены научные усилия в данном случае, с совершенной и явной адекватностью. То, что достигалось, достигалось с сознанием достижения результата, и сам исследователь – одновременно обосновывающий субъект – приобретал в сопутствующем рефлексивном рассмотрении убежденность в его достижении. Что еще можно было требовать?

И все же, не должно ли быть возможно, в самом деле, нечто большее, лучший результат в отношении тех проверочных рефлексий, которые ученый постоянно осуществляет в ходе своей работы? Такие рефлексии состоят в чистом направлении взгляда на процесс и результат умственной операции, на продуцируемые смысловые содержания, на мотивированные переживания и на те, что имели место спонтанно, или на любую другую проясняющую или проверяющую интуицию. Особенно смотрят, удовлетворяют ли смысловые содержания определенным образом соответствующим интуитивным содержаниям и, таким образом, чисто мыслимое как таковое (то, что мы называем чистым аналитическим смыслом) точно ли в полном смысле сообразуется с интуитивно данным, или же, в конце концов, тут или там не сообразуется, и нужно изменить или отбросить предположенное. Осуществляя эти рефлексии, "ученый" всегда направлен на объект, теоретическое определение которого он поставил себе целью. Но в ходе процесса он может спросить себя, видел ли он, например, этот объект достаточно близко, не должен ли он посмотреть на него с другой стороны и т.д. И если в результате этих новых соображений обнаруживается необходимость внести изменения в определение объекта, он оправдывает их перед собой, говоря, например: "Объект на самом деле не таков, как я думал, и это показал мне новый аспект, под которым я его рассмотрел" и т.д.

Этот вид рефлексий ясно показывает, что в случайных изменениях перспективы, осуществляемых для обоснования своей деятельности, ученому становится явным, что в определении объекта, который он всегда имеет в виду как один и тот же, решающими для него являются, тем не менее, различные модусы субъективной явленности, в которых этот объект ему предстает. Он может делать это более или менее тщательно и глубоко, в зависимости от потребностей момента. Во всяком случае, это простое смотрение, и в рамках этого субъективного исследования это практическая деятельность, в которой он признает и удерживает, запечатлевая в памяти, или отвергает и размышляет. Но это исследование и эта деятельность всегда остаются привязанными к единичному случаю как конститутивным элементам единичной научной деятельности.

Однако, не следует ли здесь требовать большего? Не могли бы здесь – или, вернее, не "должны" ли были бы – ставиться общие вопросы? Разве здесь не идет речь о событиях познавательной жизни возможных познающих субъектов, которые следовало бы описывать общим образом, о событиях, в высшей степени достойных особого теоретического интереса? И все же, в случайных обосновывающих рефлексиях ученого на события познающей субъективности проливаются лишь спорадические проблески света. Аспекты объекта, которые в зависимости от обстоятельств попадают под его взгляд, суть лишь немногие из бесчисленных модусов, в которых объект ему дан, в то время как он имеет его перед глазами как один и тот же; как один и тот же, который он видит то спереди, то сзади; который один раз имеет перед собой в восприятии, а другой раз – в памяти; на который, сосредоточенный на своем исследовании, он направляет исключительно свой взгляд; который затем, когда он отвлекается, уходит на задний план сознания; который иногда находится впереди ясно и отчетливо, а иногда смутно. Не следовало ли бы здесь предпринять теоретическое исследование всего этого, исследование, которое взяло бы в качестве теоретической темы познавательную деятельность вообще во всех ее модусах, а затем, далее, познавательную деятельность общего типа, называемую научной? Не должно ли такое исследование дать общие усмотрения, которые были бы весьма полезны для ученого, работающего в различных науках, которые позволили бы ему, возможно, придать своей единичной деятельности обоснование высшего стиля, наложить на нее существенные (принципиальные) нормы?

Тогда для него самого, для ученого любой науки, это представляет большой интерес. Ведь речь идет о теоретическом исследовании многообразной живой жизни, которую проживает познающий ученый во время своей мыслительной деятельности, жизни, в которой состоит сама его познавательная деятельность, хотя для него она остается скрытой, или в которой состоит внутреннее существо конфигурации того, что он постоянно имеет в виду как продукт познания, как цель и путь познания. Мысля теоретически и получая теоретические результаты, он живет в этих процессах, сам их не видя. То, что он имеет в виду, – это результаты, которые конституируются в этих процессах, и пути к ним: то, что дано ему как испытанное в различных опытах, в различных перспективах и субъективных аспектах как одна и та же испытанная вещь; или то, что дано ему как тождественное суждение в разнообразной судящей и высказывающей деятельности, как одно и то же положение – например, "2 x 2 = 4" – к которому всегда можно вернуться; далее, в доказывающем познании, положения в их соответствии с объективно усмотренным и характер правильности, который в каждом доказательстве проявляется как тождественный, и т.д.

Только когда ученый переходит от этого наивного мышления к новой рефлексивной установке, которая ему также нужна для субъективного обоснования своей деятельности, становится видимым нечто из прежде скрытой субъективной жизни, проявляются те или иные моменты, интересующие его в субъективном модусе данности объектов его опыта, суждений или правильности этих суждений. Но, как мы уже сказали, они становятся видимы лишь как конкретные единичные случаи и никоим образом не как теоретическая тема.

Итак, нам ясно, и по мере того, как мы точнее представляем себе научное осуществление, имеющее место в познании, нам стало ощутимым как великий дезидерат, неотвратимая необходимость теоретического исследования и со всех сторон этой познавательной жизни, многообразных познавательных деятельностей представляния, суждения, обоснования, исследования и обоснования или как бы их ни называли теми смутными и общими именами, которые дает им язык. Это, несомненно, жизненные деятельности, в которых в сознании всякого познающего субъекта, в различных актах, которые необходимо постоянно приводить в действие, конституируются субъективно тождественные познавательные единства, тождественные объекты опыта и мышления, тождественные высказывания и, наконец, также тождественные истины и ложности. То, что он имеет, он имеет лишь как имеемое в его имении, как испытанное в его испытывании, как сконструированное его мышлением, как нечто, что определенным образом "делается" в его субъективной жизни. И называется "одним" и "тем же" этот один и тот же объект восприятия, к которому могут обращаться новые восприятия и воспоминания, это одно и то же суждение, эта самая истина, полученная с повторной очевидностью, и называется "тем же самым" благодаря субъективному отождествлению, в котором различные акты и субъективные жизненные моменты приходят к синтезу, то есть благодаря единому сознанию, в котором это "тождественное" субъективным образом конституируется. Для познающего субъекта нечто может быть чем-то, может называться "одним" и "тождественным" лишь потому, что оно возникает именно из того субъективного переживающего акта, который называется отождествлением.