Эдмунд Гуссерль – «Философия Первая». Курс лекции (1923/24) (страница 8)

Глава третья. Первые размышления о познающей субъективности, вызванные скептицизмом софистов

В конце предыдущего урока я начал говорить о том, что хотя исследования платоновской диалектики – эти радикальные методологические размышления – вскоре вылились в логику, то есть в научную методологию, эта логика, в силу своей односторонности, так и не смогла реализовать преследуемую ею идею: полностью удовлетворительной методологии и той философии, которая должна была быть достигнута через нее, – философии в платоновском смысле. Я охарактеризовал как односторонность тот факт, что эта логика так и не поднялась до научной теоретизации тематического уровня, конституированного корреляцией между истиной (verdad) и истинным бытием (ser verdadero) и, в более общем смысле, между суждением (значением пропозиции) и предметом суждения. Я также упомянул другую корреляцию, относящую эти идеальные единства к познающей субъективности, а именно указал, что то тождественное, что мы называем [эйдосом]… не является любой интуицией, но особой интуицией, одним словом, выявлением (puesta en evidencia) и т.д. С той же целью будет размышлять и о ценности интуиции, представляющей саму вещь или лишь претендующей на это, как, например, в случае внешнего опыта. Возможно, осознают, что хотя внешний опыт субъективно дан как восприятие и схватывание самого предмета опыта, испытывающий субъект всегда получает лишь бытие с размытыми контурами и никогда – само окончательное бытие, и что то, что он каждый раз имеет в руках, сохраняет недостаток, будучи лишь "простым мнением" (bloße Meinung), которое никогда не достигает подлинной полноты самого бытия, даже если он усердно продолжает добывать дополнительные переживания. Поймут, что поэтому внешний опыт никогда не является сознанием, способным удовлетворить свое притязание на то, чтобы "самому" иметь, "самому" постигать сам предмет. Однако наука направлена не на истину вообще, в обычном и широком смысле слова, а на "объективную истину". Что же еще заключено в этом намерении достичь объективности?

Таковы были, следовательно, размышления, к которым принудила софистика как всеобщий скептицизм, отрицавшая всякую возможность познания объективной истины вообще и истинного бытия вообще. Целью этих размышлений было обоснование или, вернее, всеобщее, критическое и рефлективное осознание пережитого в самом познании, в самых различных модусах представления и суждения, интуитивного и неинтуитивного; размышление о основаниях говорить о совершенном или подлинном познании, отличая его от несовершенного познания и – возвышая его над всем – от объективного научного познания; наконец, о том, что должно было придать возможный смысл всем нормативным понятиям. Но хотя такого рода размышления о познании, ориентированные на субъективные модусы данности предмета (Gemeinten) в опыте и суждении, находились на переднем крае развития, это не означает, что вскоре было достигнуто широкое и успешное теоретическое освоение открывшейся здесь сферы субъективных модусов познания и, таким образом, познающей субъективности вообще и как таковой. Прошли тысячелетия, прежде чем смог быть разработан метод, пригодный для исследований в этом субъективном направлении, необходимых для критического самообоснования познания, и прежде чем стало возможным прийти к развитию радикальной и подлинной методологии познания. Не то чтобы первые критические размышления о познании, ни неустанные и глубокие предварительные исследования Платона, ни даже размышления о познании его великих последователей, которые они никогда не оставляли, остались без научного эффекта; напротив. Мы говорим лишь, что им недоставало необходимого преобразования в подлинно рациональную теорию сущности познания с субъективной точки зрения, и что вместо этого с большей или меньшей быстротой было достигнуто развитие частных наук, чье относительно удовлетворительное совершенство никоим образом не способствовало уменьшению этого недостатка. Очень скоро мы поймем важность этого. Рассмотрим сначала некоторые пояснительные детали.

Первые глубокие размышления о субъективном модусе подлинного познания принесли с собой, как свой первый и величайший успех, открытие "эйдетического познания" как познания "аподиктической" истины. Существует изначально очевидное – и также совершенное – продуцирование чистых сущностных понятий, и на них основываются сущностные законы, законы, постигаемые с аподиктической всеобщностью и необходимостью. Это открытие вскоре вылилось в основополагающее очищение и усовершенствование уже существующей математики, в ее преобразование в чистую математику, задуманную как чистая эйдетическая наука. Примем здесь во внимание, что по веским основаниям история строгих наук и главным образом наук точных в самом строгом смысле слова прослеживается вплоть до эпохи задолго до Платона, но их доплатоновским формам можно приписывать лишь значение примитивных научных форм. Так что только благодаря предварительной работе методологического и субъективного порядка, проделанной платоновской диалектикой, математика, прежде всего, приобретает свой специфически научный характер. Только так она становится чистой геометрией и чистой арифметикой, имеющими дело с идеально возможными пространственными и числовыми формами, понятыми в нормативном отношении к предельным идеям (идеалам), которые должны быть интуитивно открыты и к которым все эти возможности (возможные формы) приближаются. К этим чистым идеалам приближения ("чистые" единицы, "чистые" прямые и т.д.) относятся затем непосредственные сущностные понятия и законы, которые, в свою очередь, в качестве "аксиом" поддерживают все здание чистой дедукции. Первый классический систематизатор чистой математики, Евклид, был, как известно, платоником. Опираясь на великих предшественников, таких как Евдокс, он осуществляет в "Началах" первый разработанный набросок чисто рациональной науки согласно идеалу платоновской школы. Следует, однако, уточнить, что геометрия была первой наукой, задуманной и осуществленной "вне" общей методологии, согласно этому идеалу рациональности, обоснованному этой методологией. Она была первой наукой, которая выковала свои фундаментальные понятия в чистой эйдетической интуиции и установила идеальные законы, сущностные законы, законы, самоочевидные с аподиктической очевидностью, то есть как необходимости абсолютной значимости. Это первая наука, которая основывается на непосредственных сущностных законах, систематически упорядоченных, и, систематически выстраиваясь в формах чистой последовательности, открывает все опосредованные сущностные законы, там имплицированные, а затем рационально объясняет все особенное и фактические данности, которые могут быть вскрыты при применении этих законов, исходя из этого комплекса чисто рациональных закономерностей, выявляя их как априорные необходимости. С другой стороны, следует подчеркнуть, что идеал рациональности, возникший из предварительных критических исследований познания, сам обретает внутри методологии систематическую последовательность, и это одновременно с превращением математики в чисто рациональную математику. Я имею здесь в виду, естественно, Аналитику – основанную уже Аристотелем, прямым учеником Платона, – которая, несмотря на все несовершенство своего последующего развития как формальной логики пропозиций, истин и истинного бытия, с самого начала разрабатывает основные элементы рациональной дисциплины в том же смысле и, кроме того, методически, систематически и дедуктивно продвигаясь, доказывает сущностные законы последовательности и истины, с целью установить рациональные нормы для частного фактического суждения согласно его предполагаемым истинам и возможностям и его предполагаемым последовательностям и непоследовательностям.

Общая методология познания начинается, таким образом, как предварительное исследование, которое в общих размышлениях тщательно исследует оспариваемую возможность подлинного познания, достигая тем самым первого идеала рациональности. Затем, реализуя этот идеал в рамках своей собственной методологической области в определенном направлении, она начинает самоформироваться в этом направлении – то есть в измерении, очерченном идеями суждения, судимого предмета, истины, истинного бытия – как рациональная методология. Таким образом, из имманентной мотивации, произведенной ею самой, начинается развитие, в котором она начинает самоформироваться как чисто рациональная научная дисциплина, чисто рациональная согласно идее, намеченной ею же ранее. То же самое происходит с арифметикой и геометрией, которые, в соответствии с той же идеей, проектируются "вне" методологии как рациональные и подлинные науки, а затем и с другими науками. Здесь следует упомянуть рационально объясняющее естествознание, которое уже в Античности, с самых первых и наиболее примитивных своих начал – начал физики и астрономии – стремилось к оформлению. Конечно, это естествознание само не могло превратиться в чисто рациональную науку, но тем не менее оно уже имело (долгое время непризнанную) новую форму рационального объяснения фактов, поскольку, используя чистую математику как методический инструмент, оно предоставило эмпирическому познанию участие в сущностной необходимости (prinzipiell).