Эдмунд Гуссерль – Анализы, касающиеся пассивного и активного синтеза. Лекции по трансцендентальной логике (страница 25)

Но «незначимому», которое я могу вновь сделать значимым лёгким изменением установки, соответствует отрицание как решение-против; то есть, судя утвердительно, я могу его установить. «Нет» или «ничто» тогда входит в содержание установленного. Соответственно, можно также взять понятие суждения таким образом, что оно имеет дело исключительно с активностью установления бытия и что оно охватывает ничтожность как момент содержания, так сказать, как существующее не-бытие. Фактически, логика и наука сводят всё к устанавливающим [что-либо] суждениям, и с хорошим основанием. Сколько бы ни было возможности отрицать, в теоретических высказываниях нет ничего от отрицания; скорее, в одно время они устанавливают, что нечто так, в другое – что оно не так. Соответственно, суждение, знающее лишь одно «качество» – установление чего-либо значимым, – есть наше привилегированное понятие суждения. Естественно, это не меняет того факта, что само принятие решения не имеет единой модальности, но развёртывается в противоположных модальностях: даже если познавательный интерес, которому служит логика, заинтересован исключительно в установлении [чего-либо], в высказывании утверждений, и даже если всякое отклоняющее отрицание в конечном счёте мыслится как редуцированное к полаганию негативного, а затем, возможно, ещё дальше к полаганиям с исключительно позитивным содержанием.

Всё же эти соображения нуждаются в значительном дополнении. Твёрдое активное принятие и решительное отвержение – не единственные модальности занятия позиции в вере, которые осуществляет Я. Скорее, ясно, что субъективно-активное поведение Я – именно то, что мы характеризуем в подлинном смысле термином «сомнение» или выражением «я сомневаюсь, так ли это или иначе» – также соответствует тому, что мы назвали уже в самом восприятии и в его пассивном течении расщеплённым восприятием, «восприятием, модализованным как сомнительное восприятие». Действительно, я уже упоминал ранее, что само Я может быть в разногласии с собой, хотя это происходит на мотивационной почве того расщепления, проходящего через интенциональность восприятия. Теперь я в разногласии с собой, я разрываем, насколько я склонен верить то в одно, то в другое. Это склонение-к означает вообще, и в активном сомнении специфически, больше, чем просто аффективное притяжение соблазнительных возможностей. Они соблазняют меня как бытие, что означает вообще, что я следую за одной, а затем за другой уже в модусе решения-за; я придаю ей нечто от значимости, хотя, конечно, [значимость придаётся] таким образом, что [она] может вновь и вновь тормозиться.

Это «следование за» со стороны Я мотивировано весом самих возможностей. Судящая тенденция, которой я активно следую на протяжении какого-то отрезка, исходит из этих возможностей как соблазнительных. Это означает, что я осуществляю нечто вроде мгновенного решения в её пользу. Но я остановлен на своём пути противоположными возможностями, предъявляющими аффективное требование ко мне. И это тоже хочет быть услышанным, так сказать, и склоняет меня к вере. Торможение здесь не есть просто лишённость, но модус феномена заторможенного решения, именно решения, арестованного на пути. Я действительно следую на каком-то отрезке в осуществлении решения, так сказать, только не дохожу до твёрдого решения веры. Подобным же образом в таких мотивационных ситуациях решения со стороны Я, решения, которые отклоняют другие возможности и идут против них, являются тогда заторможенными отрицательными решениями.

Сюда особенно принадлежал бы феномен принятия стороны возможности и внутреннего закрытия для других. В этом случае уже происходит подлинное решение, субъективная достоверность и установление, утверждение; но это нечистое решение, так сказать, подточенное, решение, принятое не с доброй логической совестью; это не так, как в случае, когда мотивация именно для этого твёрдого решения исходит из самой вещи как конкордантно конституированного опыта.

Сюда же принадлежит феномен предположения, принятия-за-вероятное. Если я рассматриваю возможности, имеющие различный вес, то наибольший вес, возможно, мотивирует меня принять решение за неё, он мотивирует своего рода привилегированное активное принятие, которое, однако, не означает поэтому установления её или утвердительного высказывания её как бытия "simpliciter". Конечно, когда одна возможность имеет подавляющий вес, или когда то, что продолжает говорить в её пользу со стороны вещи, обретает подавляющий вес из субъективных мотивов, я могу перейти ещё дальше к достоверности, хотя и к нечистому убеждению. Но тогда уже не говорят о «предполагании» или «принятии за вероятное». Отрицательным коррелятом этому является, естественно, принятие-за-невероятное, которым выражается своего рода отвержение, но не прямое отрицание.

§ 15. Вопрошание как многослойное стремление к преодолению модализации через судящее решение.

Что же происходит, наконец, с вопрошанием, вопрошанием, которое так неразрывно переплетено с сомнением? Принадлежит ли оно также, подобно сомнению, к рангу этих судящих модальностей? В пассивной сфере и, в частности, в интуиции, расщеплённой в интенциональном конфликте, дизъюнктура соответствует одновременно процессам сомнения и вопрошания, которые могут здесь мотивироваться. В и через их соперничество А, В и С аппрегенируются и объединяются в единстве конфликта. Мы можем выразить это не иначе, как сказав: Мы сознаём, что «либо А, либо В, либо С есть»; и мы находим именно это в выражении активного вопроса и активного сомнения, а именно, как содержание вопроса или содержание сомнения. То есть: я вопрошаю, я сомневаюсь, А ли это и т.д.

Выражаясь нашим прежним образом речи: Единое поле проблематических возможностей в пассивной сфере предшествует вопрошанию и сомнению. Естественно, их по крайней мере две. Но здесь также может быть случай, когда лишь одна из этих оспаривающих возможностей выходит сознательно на передний план, или, как мы также сказали, становится выявленной; между тем другие остаются незамеченными на заднем плане в модусе пустых презентаций, которые не осуществляются тематически. Всякий эгоический акт имеет свою тему, которая может быть единичной темой или единым многообразием тематических единичностей, которые затем составляют в своём единстве всю тему. Очевидно, либо темой вопроса (подобно сомнению) является проблематическая единичность, дизъюнктивные противоположные члены которой остаются тогда унитематическими (как когда я просто спрашиваю: Восковая ли это фигура?), либо это вся проблематическая дизъюнкция (как в вопросе: Восковая ли это фигура или человек?).

Что же теперь характерно для вопрошания как активности, явно свойственной Я? Пассивное дизъюнктивное напряжение проблематических возможностей (сомнения в пассивном смысле) мотивирует активное сомнение, модус поведения, который смещает Я в акт-раскол. Это по существу и непосредственно подразумевает беспокойство и изначальное стремление выйти за его пределы, вернуться к нормальному состоянию единодушия. Возникает стремление к твёрдому решению, то есть в конечном счёте ненарушенному и чистому. Вопрошание уже порождает это стремление. Часто случается, что установленная конкордантность и через неё внутреннее единство Я с собой, к которому стремились, могут быть вновь утрачены. Этот повторяющийся опыт может спровоцировать дальнейшую мотивацию, а именно, он может пробудить стремление преодолеть это возобновлённое беспокойное неустойчивое состояние. В отличие от других случаев, здесь дело не ограничивается стремлением к судящему решению и к присвоению и установлению вынесенного суждения; скорее, стремление направлено к окончательному, надёжному суждению, то есть к такому суждению, которое Я может обоснованно фундировать и относительно которого Я может быть субъективно уверено, что не впадёт вновь в затруднительные модализации. Это многослойное стремление выражается в следующих двух видах вопрошания.

(1) Прямое вопрошание вообще есть процесс стремления, исходящего из модальной модификации (или, если угодно, возникающего из раскола и торможения), чтобы прийти к твёрдому судящему решению. Вопрошание имеет свой интенциональный коррелят в вопросе, подобно тому как суждение имеет свой коррелят в суждении. Возможно, будет яснее, если я скажу, что эгоический "акт" суждения как процесс вынесения суждения следует, естественно, отличать от самого суждения, вынесенного в суждении. В языковой сфере высказыванию как высказанному соответствует высказывание; написанное есть там как пропозиция, вербально выраженное есть там как утверждённое, как установленное. Подобным же образом, мы имеем высказанный вопрос в противоположность активности вопрошания.

Собственный смысл вопрошания проявляется в и через процесс ответа или в ответе. Ибо с ответом наступает снимающее напряжение исполнение стремления; наступает удовлетворение. Различным возможным ответам соответствуют [1] различные модусы и уровни, на которых может происходить удовлетворение, как относительное и всё же уже как удовлетворение, или как полное и окончательное, и [2] различные направления, в которых может идти вопрошающая интенция. Например: Есть ли А? Ответ гласит: Да, А есть! Или: нет, А нет. Таким образом, он имеет оба твёрдых модуса суждения как возможные ответы.