Эдмунд Гуссерль – Анализы, касающиеся пассивного и активного синтеза. Лекции по трансцендентальной логике (страница 21)

Эту вовлечённость мы также называем "возможным" (вне её отношения к Я), но она определяет "принципиально иное" понятие возможности, чем открытая возможность. Их различие явно в контрасте.

§12. Контраст между открытыми и вовлекающими возможностями.

Открытая возможность, в принципе, "не подразумевает склонности". Она не предъявляет вовлекающего требования бытия; ничто не говорит в её пользу; к ней не направлено требование – даже если бы оно подавлялось противоположными требованиями. Здесь вовсе нет вовлечений.

Назовём эти новые возможности "проблематическими" или "вопросительными возможностями" – поскольку интенция к решению, возникающая в сомнении между вовлекающими сторонами, именуется "вопросительной интенцией". Вопросительность есть лишь там, где есть взаимная игра вовлечений и контр-вовлечений, где нечто говорит "за" или "против". Однако самое прямое выражение для этих возможностей – "вовлекающие возможности". Ясно: они обозначают "совершенно иной" вид модификации, чем модификация открытых возможностей, ибо модифицирующее сознание в каждом случае имеет принципиально иное происхождение.

Открытую возможность можно охарактеризовать как "модификацию достоверности". Эта модификация состоит в том, что неопределённо-общая интенция (сама имеющая модус достоверности) имплицитно несёт в себе "ослабление" своей достоверности относительно всех мыслимых уточнений. Напр., если в неопределённой общности достоверно требуется крапчатый цвет, исполнение ограничено: требуется именно "какой-либо" цвет с "какими-либо" крапинками. Любое такое уточнение исполняет требование "равным образом". Уточнение исполняет требование – значит, к нему принадлежит нечто от требования. Но не только каждое из них предъявляет равное требование: требование "имплицитно", поскольку каждое случайное уточнение схватывается соответственно неопределённо-общему требованию; оно "со-требуется" согласно ему, тогда как (как показано) никакое актуальное требование, "направленное именно на это" уточнение, изначально и сейчас к нему не обращено – ни ослабленное, ни неограниченное.

Совсем иное – там, где есть вовлечения, и каждое интендировано в своей особенности.

Теперь ясно: мы определили замкнутую и строго ограниченную группу модальностей, исходя из изначального модуса прямой наивной достоверности, признав их модификациями "благодаря конфликту" (а именно: изначально-прямой достоверности требования с противоположными требованиями). Проблематическое сознание с его проблематической возможностью принадлежит сюда. Поэтому мы проводим "фундаментальное различие" между:

– модальностями, возникающими из конфликта,

– модальностью открытого уточнения.

Продолжим анализ проблематических возможностей: "только они" обладают "различным весом". Вовлечение более или менее вовлекающе – особенно при сравнении всех проблематических возможностей, принадлежащих одному конфликту и синтетически связанных им. Ибо конфликт (раздвоенность сознания во взаимные подавления) создаёт единство; ноэматически – единство противоположности, возможностей, связанных через него.

§13. Модусы достоверности как таковые в их отношении к вовлекающим и открытым возможностям.

Важно рассмотреть особую группу "модусов достоверности", характеризующихся тем, что "достоверность остаётся достоверностью". Речь о различиях "чистоты" или "полноты" достоверности.

Представим: я верю, что так; я не сомневаюсь; я не в нерешительности; я осуществляю непрерывный тезис: "Это так". Но может быть, что, будучи вполне достоверным ("уверенным"), я сознаю: многое говорит "против" этого. Иная вещь (или несколько) предстаёт как вовлекающая возможность.

Такие противоположные вовлечения (противоположные возможности) могут иметь разный вес, оказывать большее или меньшее "тяготение", но "не определяют меня". Определяющим в вере является лишь та единственная возможность, в которой я "убеждён", за которую решился ранее (возможно, пройдя через сомнение).

Здесь же принадлежит понятие убеждённости. Разные свидетели дают показания разного веса; я взвешиваю и решаюсь за одного. Я отвергаю другие показания. Вес последних может стать нулевым – они теряют всякую значимость. И всё же они "сохраняют" вес (не оказываясь откровенно ложными). Но именно эти показания имеют "подавляющий вес", заставляющий меня принять их и "не принять" другие – в этом смысле отвергнуть. Я встаю на сторону этих показаний.

Я могу отмечать различие весов, "не решаясь" за какое-либо вовлечение. Я оставляю это в подвешенности. Я жду, возможно, "объективно решающего" опыта, воздерживаюсь от мнения, жду опыта, представляющего одну из возможностей как "несомненную" реальность – ту, что отрицает и аннулирует все иные "возможности", лишая их веса. В этом смысле эти модусы достоверности можно назвать "модусами убеждённости".

Итак, модусы "нечистой (или неполной) достоверности" – это модусы достоверности, отсылающие к сфере вовлекающего. Феноменологически обоснуем эту нечистую достоверность в изначальном поле восприятия – мы увидим более тонкие различия.

Нечто вовлекает меня как возможность; нечто говорит в его пользу; но есть противоположные возможности, и нечто говорит за них (или против других). Или же я "сознаю" лишь одну возможность (напр., облачное небо и влажность говорят в пользу грозы, но не "наверняка"). Она вовлекает в разной степени, меняясь по обстоятельствам.

Здесь возможно:

(a) Я сознаю эту возможность "через" её вовлечённость – и только: "я "не даю себя определить" ей".

(b) Я "склонен" решиться за эту возможность; я "следую за ней", даю себя вовлечь; я готов и хочу последовать её тяготению. Поскольку вовлечённость как таковая есть воздействие на Я (которому соответствует "влечение"), в самом вовлечении лежит "склонность". Но то, что я "охотно" даю себя вовлечь, что я "намерен" последовать – феноменологически ново. Однако это "следование" может подавляться противоположными склонностями или вообще не быть "действенным".

(c) "Действенность" означает: я прямо уступаю склонности (возможно, беспрепятственно); я принимаю её позицию; я окончательно "решаюсь" за эту возможность. Я верю, я "субъективно достоверен", что будет гроза, и беру плащ и зонт. Тогда можно говорить о "предположении" ["Vermutung"] или "предположительной достоверности" в особом смысле. Это подобно тому, как мы верим одному свидетелю при столкновении показаний, хотя показания других не опровергнуты (они имеют вес, но мы его больше не принимаем). Не просто вовлечённость одного показания сильнее: мы "придаём ему значимость", веря в него в нашей субъективной достоверности; и это внутреннее "Да!" означает "Нет!" для других показаний. Они для нас недействительны – "субъективно". Сама по себе эта предположительная достоверность феноменологически характеризуется как "нечистая". Решение принято, но оно "подточено изнутри" противоположными возможностями, чей вес "остаётся" и "давит" на нас – мы лишь отрицаем их значимость. Это придаёт предположительной достоверности внутренний характер, чётко отличающий её от чистой достоверности. Эта нечистота имеет степени.

Отметим ещё различие. Говоря "нечто говорит в пользу одной/нескольких возможностей", мы сталкиваемся с двусмысленностью, указывающей на разные феноменологические связи:

(1) Вовлечённость отсылает к "пространствам возможностей" ["Spielräume"], и эти возможности – не просто воображаемые. В этом смысле "нечто говорит" в пользу "всех" них.

(2) Но это лишь значит, что они суть "пространства", из которых детерминированные, подавляющие друг друга или свободные ожидания ("определённые знаки") выделяют разное. Именно это мы имели в виду, говоря строже о "нечто говорящем в пользу" возможностей. Этому понятию мы и будем следовать.

Когда достоверности отсылают к пространствам "открытых" возможностей, мы говорим о эмпирических, примитивных достоверностях. Сюда относится всякое внешнее восприятие. Каждое восприятие имплицирует в каждый момент пространство уточнений внутри достоверности общего предвосхищения. Но "ничто не говорит в пользу" этих уточнений в их особенности. Можно сказать: одно и то же говорит в пользу "всех" открытых возможностей пространства; они "равновозможны". Это подразумевает: ничто не говорит в пользу одной возможности, если оно не говорит против другой.

Теперь противопоставление:

(a) "Чистая достоверность": лишь одна-единственная возможность "подходит"; "нечто говорит" в пользу "неё одной", лишённое характера простого вовлечения. Это "полная" достоверность – в смысле чистоты, не имеющей "противоположных мотивов". "Поднятый молот упадёт!"

(b) "Нечистая достоверность"

Но в сравнении с имманентной сферой и данностью в имманентном настоящем (очевидной в своей не-вычеркиваемости) возникает иная оппозиция:

(a) "Эмпирически-примитивные достоверности", имплицирующие пространства иных возможностей (даже если ничто не говорит за них позитивно). Не-бытие здесь "не исключено"; оно возможно, но не мотивировано.

(b) "Абсолютные достоверности", чьё не-бытие "исключено" (или абсолютно достоверно). Здесь нет "открытых" противоположных возможностей; нет "пространств".

Остаётся вопрос: как это соотносится с модусами "очевидности"?