Эдит Уортон – Сильнейшая склонность (страница 5)
Часы тянулись в томительном безделье. К сумеркам она присела рядом с ним, и он положил руку на ее ладонь. Это прикосновение заставило ее вздрогнуть. Казалось, он зовет ее откуда-то издалека. Она беспомощно посмотрела на него, и его улыбка пронзила ее острой, почти физической болью.
— Ты очень устал? — спросила она.
— Нет, не слишком.
— Скоро уже приедем.
— Да, очень скоро.
— Завтра в это время…
Он кивнул, и они замолчали. Уложив его и забравшись на свою полку, она пыталась ободрить себя мыслью, что меньше чем через сутки они будут в Нью-Йорке. Родные встретят ее на вокзале — она представляла их круглые, беспечные лица, пробивающиеся сквозь толпу. Хоть бы они не стали слишком громко твердить ему, как прекрасно он выглядит и что скоро все пройдет: от долгого соприкосновения с чужой болью в ней развилась тонкая чуткость, и она начала замечать некоторую душевную грубоватость своей семьи.
Вдруг ей показалось, будто он позвал ее. Она раздвинула занавески и прислушалась. Нет, это всего лишь храпел мужчина в другом конце вагона. Храп звучал сально, будто просачивался сквозь топленый жир. Она легла и попыталась уснуть… Не пошевелился ли он? Она вздрогнула и приподнялась… Тишина пугала ее сильнее любого шума. Вдруг он не может дозваться — вдруг зовет ее прямо сейчас?.. Откуда берутся эти мысли? Обычная склонность переутомленного ума цепляться за худшие из возможных опасений… Высунув голову, она вслушивалась, но не могла отличить его дыхание от дыхания десятков других легких вокруг. Ей нестерпимо хотелось встать и взглянуть на него, но она знала, что этот порыв — лишь выход для ее взвинченных нервов, и страх потревожить его покой удерживал ее… Мерное колыхание его занавески успокаивало — сама не зная почему, она вспомнила, как он бодро пожелал ей спокойной ночи; и от невозможности терпеть страх ни секунды дольше она отогнала тревогу усилием всего своего здорового, уставшего тела. Она повернулась на бок и уснула.
Она скованно села на полке, глядя на занимающийся рассвет. Поезд мчался мимо голых холмов, жавшихся к безжизненному небу. Пейзаж походил на первый день творения. В вагоне было душно, и она приподняла окно, впуская резкий холодный ветер. Взглянула на часы: семь утра, скоро пассажиры начнут просыпаться. Она торопливо оделась, оправила растрепанные волосы и прошла в уборную. Умывшись и поправив платье, она почувствовала прилив бодрости. По утрам ей всегда стоило немалых усилий удерживать себя от хорошего настроения. Щеки сладко горели под грубым полотенцем, влажные пряди на висках завивались упругими колечками. Каждая клеточка ее тела дышала жизнью и упругой силой. А через десять часов они будут дома!
Она подошла к полке мужа: подошло время утреннего молока. Шторка на окне была опущена, и в полумраке за занавесками она смогла лишь разглядеть, что он лежит на боку, отвернувшись к стене. Она наклонилась и подняла шторку. При этом рука ее коснулась его кисти. Та была холодной…
Она склонилась ниже, положила руку ему на плечо и позвала по имени. Он не пошевелился. Она позвала громче, взяла его за плечо и осторожно потрясла. Он лежал неподвижно. Она снова взяла его за руку: та безжизненно выскользнула, точно мертвая. Мертвая?.. Перехватило дыхание. Нужно увидеть его лицо. Наклонившись вперед, торопливо, со сжимающим сердце омерзением плоти, она ухватила его за плечи и повернула к себе. Голова запрокинулась назад; лицо казалось маленьким и гладким; он смотрел на нее остановившимися глазами.
Она долго оставалась неподвижной, удерживая его; они смотрели друг на друга. Внезапно она отшатнулась: желание закричать, позвать на помощь, убежать от него едва не овладело ею. Но какая-то властная сила удержала ее. Боже правый! Если узнают, что он умер, их ссадят с поезда на первой же станции…
В пугающей вспышке памяти перед ней предстала сцена, которую она однажды видела в дороге: муж с женой, чей ребенок умер в пути, были высажены на каком-то полустанке. Она словно наяву увидела их стоящими на платформе, а между ними — тело ребенка; она так и не забыла тот ошеломленный взгляд, которым они провожали удаляющийся поезд. И то же самое случится с ней! Через час она может оказаться на платформе чужой станции, одна с телом мужа… Все, что угодно, только не это! Это слишком ужасно… Она задрожала, как загнанный зверь.
Пока она сжималась от ужаса, поезд стал замедлять ход. Приближаются… подъезжают к станции! Она снова увидела тех родителей на пустынном перроне; и резким движением опустила шторку, скрывая лицо мужа.
Голова закружилась, она опустилась на край полки, стараясь не касаться вытянутого тела, и плотно запахнула занавески, отгородив себя и его могильным полумраком. Она попыталась собраться с мыслями. Любой ценой нужно скрыть, что он мертв. Но как? Мозг отказывался повиноваться: она не могла ничего придумать, сопоставить. Ничего не шло на ум, кроме как просидеть вот так, сжимая в пальцах ткань занавесок, весь долгий день…
Она услышала, как проводник убирает ее постель; пассажиры начали передвигаться по вагону; дверь уборной то и дело хлопала. Она сделала над собой усилие. Наконец, собрав остаток воли, встала, вышла в проход и плотно задернула занавески за спиной. Заметив, что от качки поезда они слегка расходятся, она нащупала на платье булавку и заколола их. Теперь порядок. Оглянувшись, она встретилась взглядом с проводником. Ей почудилось, что он следит за ней.
— Он еще не проснулся? — спросил тот.
— Нет, — с трудом выговорила она.
— Молоко наготове, как только захочет. Вы велели подать к семи.
Она молча кивнула и скользнула на свое место.
В половине девятого поезд прибыл в Буффало. К этому времени пассажиры оделись, а полки были убраны на день. Проводник, сновавший взад и вперед с охапками простыней и подушек, поглядывал на нее на ходу. Наконец он произнес:
— А он вставать не собирается? Нам ведь велено убирать спальные места как можно раньше.
Она похолодела от страха. Поезд как раз входил на станцию.
— О, еще нет, — пробормотала она. — Только когда выпьет молоко. Принесите его, пожалуйста.
— Ладно. Как только тронемся.
Когда поезд тронулся, проводник вернулся со стаканом молока. Она взяла его и бессмысленно уставилась на белую гладь: мысли ворочались медленно, словно шаги по редким камням посреди бурного потока. Вскоре она заметила, что проводник все еще выжидательно топчется рядом.
— Подать ему? — предложил он.
— О нет, — вскрикнула она, поднимаясь. — Он… он еще спит, кажется…
Она выждала, пока проводник отойдет, вынула булавку и скользнула за занавески. В полумраке лицо мужа смотрело на нее, как мраморная маска с агатовыми глазами. Глаза были ужасны. Она протянула руку и опустила веки. Тут она вспомнила про стакан молока в другой руке: куда его деть? Мелькнула мысль приподнять окно и выплеснуть наружу; но для этого пришлось бы перегнуться через тело и приблизить лицо к его лицу. Она решила выпить молоко сама.
Она вернулась на место с пустым стаканом, и через некоторое время проводник пришел забрать его.
— Когда же сложить постель? — спросил он.
— О, не сейчас… еще нет. Он болен, очень болен. Нельзя ли оставить все как есть? Доктор велел ему лежать как можно дольше.
Тот почесал в затылке:
— Ну, если он
Он взял пустой стакан и пошел по проходу, объясняя пассажирам, что человек за шторками слишком плох, чтобы вставать.
Она оказалась в центре сочувствующих взглядов. Полная добродушная женщина с участливой улыбкой подсела к ней:
— Как жаль, что вашему мужу нездоровится. В моей семье столько болели, может, я чем помогу? Можно мне взглянуть на него?
— О нет… нет, пожалуйста! Его нельзя тревожить.
Дама снисходительно приняла отказ:
— Ну, вам виднее, конечно, только по мне, у вас самой маловато опыта с больными, а я была бы рада подсобить. Что вы обычно делаете в таких случаях?
— Я… я даю ему поспать.
— Слишком много спать тоже не на пользу. А лекарства вы ему не даете?
— Д-да…
— Не будите, чтобы принять?
— Бужу.
— А когда следующий прием?
— Через… через два часа…
Дама разочарованно протянула:
— Ну, на вашем месте я бы давала почаще. Я своим всегда чаще даю.
После этого на нее словно надвинулась целая толпа лиц. Пассажиры шли в вагон-ресторан и, проходя по проходу, с любопытством поглядывали на закрытые занавески. Один субъект с лошадиной челюстью и глазами навыкате остановился, пытаясь заглянуть в щель между полотнищами. Веснушчатая девочка, возвращаясь с завтрака, хватала прохожих липкими ручонками и громким шепотом сообщала: «Он болен!»; раз прошел кондуктор, проверяя билеты. Она забилась в угол и смотрела в окно на мелькающие деревья и дома — бессмысленные иероглифы бесконечно разворачивающегося папируса.
Порой поезд останавливался, и вновь прибывшие пассажиры тоже пялились на задернутые шторки. Людей становилось все больше — их лица начали фантастически смешиваться с образами, бушевавшими в ее мозгу…
Позже из тумана лиц вынырнул толстяк. У него было складчатое брюхо и мягкие бледные губы. Втискиваясь на сиденье напротив, он явил взору черный суконный костюм и засаленный белый галстук.
— Мужу нынче совсем нехорошо, а?
— Да.
— Ай-яй-яй! До чего же прискорбно, а? — Апостольская улыбка обнажила золотые пломбы. — Хотя вы, конечно, знаете, что никакой болезни на самом деле не существует. Правда, какая прекрасная мысль? Сама смерть — лишь иллюзия наших грубых чувств. Стоит лишь открыться притоку духа, пассивно предаться действию божественной силы, и недуг с тлением перестанут для вас существовать. Если бы вы смогли убедить супруга прочесть эту брошюрку…