Эдит Уортон – Сильнейшая склонность (страница 7)

После лекции мне довелось проводить миссис Эмиот домой. Судя по негодующим взглядам двух или трех ученых джентльменов, толпившихся на крыльце, в ту пору миссис Эмиот нечасто ходила домой в одиночестве; однако сомневаюсь, чтобы хоть один из моих посрамленных соперников, каковы бы ни были его притязания, удостоился столь упоительной смеси робости и самозабвения, фальшивой эрудиции и подлинных зубов и волос, какой посчастливилось насладиться мне. Уже на заре своего публичного поприща миссис Эмиот с нежностью взирала на чужаков как на возможное связующее звено со следующими очагами культуры, куда со временем можно будет передать факел греческого искусства.

Она начала с признания, что никогда в жизни так не пугалась. Она знала, разумеется, сколь ужасающе я учен, и когда перед самым началом хозяйка шепнула ей, что я в зале, она готова была провалиться сквозь землю. Но потом (ямочка на щеке ожила) она вспомнила строчку Эмерсона — кажется, Эмерсона? — о том, что красота сама по себе служит оправданием для того, чтобы ее видеть, и это придало ей чуточку уверенности, ведь она убеждена: никто не видит красоту столь живо, как она (в детстве она часами любовалась этрусской вазой на книжном шкафу в библиотеке, пока сестры играли в куклы); а если умение видеть красоту — единственное оправдание, нужное для того, чтобы о ней говорить, то она уверена: я сделаю скидку и не стану судить слишком строго и саркастично, особенно если я, как она полагает, наслышан о потере ее бедного мужа и о том, что она вынуждена делать это ради ребенка.

Получив щедрые заверения в моем сочувствии, она продолжала: ей всегда так хотелось посоветоваться со мной насчет лекций. Конечно, одной темы мало (такой взгляд на ограниченность греческого искусства как «темы» дал мне поразительное представление о скорости, с какой удачливый лектор способен исчерпать вселенную); нужно найти другие. Пока она ни на что не решалась, но подумывала о Теннисоне — разве я не обожаю Теннисона? Она просто боготворит его и уверена, что смогла бы помочь другим понять его; или что я думаю о «курсе» по Рафаэлю или Микеланджело — либо о героинях Шекспира? В библиотеке ее матушки есть прекрасные гравюры с мадонн Рафаэля и росписей Сикстинской капеллы, а мисс Кушман она видела в нескольких шекспировских ролях, так что и в этих предметах чувствует себя вправе судить со знанием дела.

Подойдя к дверям дома матери, она умоляла меня войти и все обсудить; ей так хотелось показать мне ребенка — она чувствовала, что, увидев его, я пойму ее лучше, — и сквозь блеснувшую слезинку сверкнула ямочка.

Страх столкнуться с автором «Грехопадения человека» вкупе со своевременным воспоминанием об обеде заставил меня уклониться от призыва, пообещав вернуться назавтра. Наутро я уехал слишком рано, чтобы исполнить обещание; и несколько лет ничего не слышал о миссис Эмиот.

Мои занятия в ту пору требовали нерегулярных переездов из одного крупного города в другой, а поскольку миссис Эмиот также вела кочевой образ жизни, наша новая встреча была неизбежна. Поэтому я ничуть не удивился, когда однажды снежным бостонским днем дама, у которой я завтракал, объявила, что сразу после трапезы мы отправимся слушать лекцию миссис Эмиот.

— О греческом искусстве? — предположил я.

— О, вы уже слышали ее? Нет, это из цикла «Обители и приюты поэтов». На прошлой неделе были Вордсворт и «озерная школа», сегодня — Гете и Веймар. Она удивительное создание: в их роду все женщины — гении. Вы знаете, конечно, что ее матерью была Айрин Астарта Пратт, автор поэмы «Грехопадение человека»? Н. П. Уиллис называл ее «американским Мильтоном в юбке». А одна из тетушек миссис Эмиот перевела Еврипи…

— А она все так же хороша собой? — не утерпел я.

Хозяйка посмотрела на меня с укоризной:

— Она необычайно скромна и застенчива. Говорит, что публичные выступления для нее — сущее мучение. Вы ведь знаете, она делает это только ради ребенка.

В назначенный час мы заняли места в лекционном зале, битком набитом решительными дамами в просторных пальто-ульстерах. Миссис Эмиот явно пользовалась успехом у этих суровых сестер: все углы были заняты, и при нашем входе бледный билетер с манерным выговором втолковывал паре унылых просителей, что свободных мест нет и не предвидится.

Наши кресла, к счастью, находились так близко к сцене, что, когда занавески в глубине помоста раздвинулись и появилась миссис Эмиот, я сразу смог сопоставить даму, безмятежно играющую ямочками под аплодисменты публики, с той робкой салонной ораторшей из моих прежних воспоминаний.

Миссис Эмиот была столь же прелестна, как и прежде, и между свежестью ее облика и затасканностью темы сохранялся все тот же забавный контраст; но что-то исчезло от прежней вспыхивающей неуверенности, с которой она когда-то наугад выпаливала свои первые суждения о греческом искусстве. Не то чтобы выстрелы стали точнее, но теперь она держалась с таким видом, будто мишень для ее целей находится решительно везде, а значит, незачем и волноваться при прицеливании. Эта уверенность так облегчила поток ее красноречия, что она словно проделывала фокус, подобный трюку иллюзиониста, вытягивающего изо рта сотни ярдов белой бумажной ленты. Из обширного запаса расхожих определений она с безошибочной ловкостью и быстротой выбирала именно то, которое вкус и разборчивость непременно отвергли бы, одевая предмет своего рассказа в целый гардероб готовых базарных эпитетов, нелепых и по покрою, и по размеру. К бесценному умению не тревожить привычный ход мыслей у слушателей она добавляла дар доверительного тона — так что ее гладкие обобщения о Гете и его месте в литературе (лекция была, разумеется, скроена по книге Льюиса) отдавали личным опытом, задушевной беседой о лучшем способе вязания детских чулок или заготовки варенья на зиму. Именно этой доверительной интонации — моральному эквиваленту ее ямочки — миссис Эмиот и была обязана своим поразительным, необъяснимым успехом. Ее искусство превращать чужие мысли в собственные искренние чувства покоряло женскую аудиторию.

Человеку, не охотящемуся за житейскими курьезами, успех миссис Эмиот вряд ли показался бы интересным, и мое любопытство угасло вместе с растущей уверенностью в том, что «муки», якобы доставляемые ей выступлениями, были не более чем ретроспективной фантазией. Я не сомневался, что она уже научилась рассчитывать и смаковать свои эффекты, сознательно манипулируя публикой; и в достижении столь внушительных результатов столь малыми осознанными усилиями действительно должно было крыться немалое упоение. Искусство миссис Эмиот было просто продолжением женского кокетства: она флиртовала со своим залом.

В этом настроении просвещенного скептицизма я весьма вяло отозвался на предложение хозяйки поехать с ней вечером в гости к миссис Эмиот. Тетушка, переводившая Еврипида, принимала по субботам, и там, как пояснила моя знакомая, собирались «глубокомысленные» люди: это был один из интеллектуальных центров Бостона. Я решительно противился любой мысли о связи между миссис Эмиот и интеллектуальностью и отказался; но на следующий день встретил ее на улице.

Она остановила меня с упреком. Она слышала, что я в Бостоне; почему же я не пришел вчера вечером? Ей передали, что я был на ее лекции, и это ее так напугало — право же, почти так же сильно, как много лет назад в Хиллбридже! Она никак не может побороть эту дурацкую застенчивость, и все это занятие ей по-прежнему противно; но что поделаешь? Ведь есть ребенок — правда, мальчик уже совсем большой, а мальчики обходятся так дорого! Но неужели я нахожу, что она хоть капельку продвинулась вперед? И почему бы мне не пойти к ней прямо сейчас, не повидать мальчика и не сказать откровенно, что я подумал о лекции? Лести ей хватает — люди так добры, и все знают, что она делает это ради ребенка, — но в чем она действительно нуждается, так это в критике: строгой, проницательной критике вроде моей… О, она прекрасно знает, как я ужасающе проницателен!

Я пошел к ней и увидел мальчика. В раннем порыве своего поклонения Теннисону миссис Эмиот нарекла его Ланселотом, и вид он имел соответствующий. Впрочем, возможно, именно его черный бархатный костюмчик и раздражающая длина желтых кудрей в сочетании с тем, что его заставляли декламировать гостям Браунинга, довели до белого каления мое желание отлупить это подобие отрока Самуила. Впоследствии у меня появились основания полагать, что сам он предпочел бы зваться Билли и гонять кошек с другими мальчишками на улице: кудри и поэзия служили лишь еще одной отдушиной для неуемного кокетства миссис Эмиот.

Но если сам Ланселот был фальшивкой, то материнская любовь к нему была подлинной. Она оправдывала все: лекции и впрямь читались ради ребенка. Не прошло и десяти минут, как я уже дал слово помочь миссис Эмиот в ее триумфальном обмане. Если ей угодно читать о Платоне — пусть читает; Платону придется попытать счастья, как и всем нам! Быть «проницательным», конечно, не имело смысла. Я сохранил достаточно благоразумия, чтобы избежать этой ловушки, но стал подсказывать ей темы и составлять списки книг с глупостью, становившейся тем очевиднее, чем больше стиралось из памяти воспоминание о ее улыбке; я даже поймал себя на мысли, что иной мужчина разрубил бы этот узел, женившись на ней, однако я оставил Платона в заложниках и бежал дневным поездом.