Эдит Уортон – Сильнейшая склонность (страница 2)

Поток англосаксонских путешественников еще не хлынул к озерам, и, если не считать пары итальянских семейств да горбатого юноши с аббатом, мраморные залы Виллы д’Эсте были предоставлены в полное распоряжение Дэньерса и этой дамы.

Вернувшись с утренней прогулки по холмам, он увидел ее за столиком у самой кромки озера. Она писала; рядом лежала стопка книг и газет. Вечером они снова встретились в саду. Он вышел выкурить сигарету перед обедом и под темными сводами каменных дубов, возле ступеней к лодочной пристани, застал ее облокотившейся на парапет над водой. Услышав шаги, она обернулась. На голову ее был наброшен черный кружевной шарф, и в этом строгом обрамлении лицо казалось тонким и несчастным. Позже он вспомнил, что в ее глазах, встретившихся с его взглядом, читалась не столько печаль, сколько глубокая неудовлетворенность.

К его изумлению, она шагнула ему навстречу с останавливающим жестом.

— Мистер Льюис Дэньерс, если не ошибаюсь?

Он поклонился.

— Я миссис Энертон. Я увидела ваше имя в списке постояльцев и хотела поблагодарить вас за статью о поэзии мистера Рендла — вернее, сказать, как высоко я ее оценила. Прошлой зимой эту книгу мне прислала миссис Меморолл.

Она говорила ровным, меланхоличным тоном, словно привычка произносить дежурные фразы лишила ее голос живых интонаций, но улыбка ее была очаровательна. Они присели на каменную скамью под дубами, и она призналась, какое удовольствие доставил ей его очерк. Она нашла его лучшим во всей книге и была уверена, что в него он вложил куда больше души, чем в остальные; разве она ошиблась, предположив, что поэзия мистера Рендла оказала на него глубочайшее влияние? Pour comprendre il faut aimer — чтобы понять, нужно любить, — и ей показалось, что в некоторых отношениях он проник в сокровенный замысел поэта глубже всех прочих критиков. Разумеется, некоторых вопросов он не коснулся; какие-то грани этого многогранного ума, возможно, ускользнули от него…

— Но вы ведь еще так молоды, — мягко заключила она, — и нельзя требовать от вас того жизненного опыта, без которого невозможно полное понимание.

II

Она провела на Вилле д’Эсте целый месяц, и Дэньерс виделся с ней каждый день. Она выказывала неподдельное удовольствие от его общества — удовольствие, столь явно основанное на их общем преклонении перед Рендлом, что молодой человек мог наслаждаться им, не опасаясь впасть в самообольщение. Поначалу он был лишь еще одной крупицей ладана на алтаре ее ненасытного божества; но постепенно в их общение проникла более личная нота. Пусть она по-прежнему благоволила к нему лишь потому, что он ценил Рендла, она все же заметно выделяла его из толпы почитателей.

Ее отношение к памяти великого человека казалось Дэньерсу безупречным. Она не выставляла напоказ свою роль, но и не отрекалась от нее. Для тех, кто знал и понимал, она открыто оставалась Сильвией, но в ее поведении не было и тени позы Эгерии. Она часто говорила о книгах Рендла, но редко — о нем самом; в ее неисчерпаемых воспоминаниях не слышалось ни посмертной супружеской ревности, ни собственнических интонаций. Об интеллектуальной жизни мэтра, о его привычках мыслить и работать она готова была рассуждать бесконечно. Ей была ведома история каждого стихотворения: какой пейзаж или случай вызвал к жизни тот или иной образ, сколько раз переставлялись слова в строке, как долго поэт искал нужный эпитет и что наконец навело его на след; она могла растолковать даже ту темную строчку, что служила мукой для критиков и радостью для недоброжелателей — последнюю строку «Старого Одиссея».

Дэньерс чувствовал, что в этих беседах она не просто повторяет чужие мысли. Если ее личность и казалась слитой с личностью Рендла, то лишь потому, что мыслили они одинаково, а не потому, что он думал за нее. Потомки склонны видеть в женщинах, воспетых поэтами, лишь случайные колышки, на которые те развешивали свои венки; но ум миссис Энертон был подобен благодатной почве, где воображение Рендла неизбежно пускало корни и расцветало. Дэньерс начал понимать, сколь многими нитями своей сложной духовной ткани поэт был обязан гармоничному слиянию ее натуры с его собственной; в некотором смысле Сильвия сама создала «Сонеты к Сильвии».

Быть хранителем внутреннего мира Рендла, ключом к святилищу, поначалу казалось Дэньерсу настолько всеобъемлющей привилегией, что по мере сближения с миссис Энертон он ощущал себя вторгшимся в жизнь, и без того переполненную до краев. Какое место могло найтись среди столь величественных воспоминаний для такой скромной фигуры, как он сам? И вдруг он понял, что миссис Меморолл была права: его счастливая приятельница не просто тосковала — она мучилась от скуки.

— Вам досталось больше, чем любой другой женщине! — воскликнул он однажды, и ее улыбка язвительно озарила его оплошность.

Глупец, как он не заметил, что ей досталось мало! Что она еще молода — разве годы имеют значение? — нежна, человечна, что она женщина; а живым нужны живые.

После этого, поднимаясь по аллеям террасного парка, отдыхая в полуразрушенных беседках-ротондах или наблюдая сквозь трепет листвы за далеким синим блеском озера, они уже не всегда толковали о Рендле или литературе. Она побуждала Дэньерса говорить о себе, доверять ей свои стремления; она задавала вопросы — то испытанное средство, которым мудрая женщина заменяет советы.

— Вы должны писать, — произнесла она, расточая самую изысканную лесть, какую только могут изречь человеческие уста.

Разумеется, он намеревался писать — почему бы и ему не создать нечто великое? По меньшей мере, сделать все, на что он способен, с твердым решением с самого начала: его лучшее должно стать лучшим вообще. Ничто меньшее не казалось возможным, когда в ушах звучало ее напутствие. Как тонко она разгадала его, как возвысила и распутала его смутные амбиции, коснувшись его духа пробуждающим творческим словом: «Да будет свет!»

Шел последний день их совместного пребывания, и он чувствовал себя одновременно безнадежно потерянным и счастливым.

— Вам непременно нужно написать о нем книгу, — мягко продолжала она.

Дэньерс вздрогнул: его начинала раздражать привычка Рендла являться без стука.

— Вы просто обязаны это сделать, — настаивала она. — Полное, всестороннее исследование: его стиль, его замысел, его философия жизни и искусства. Никто другой не сделает этого лучше.

Он растерянно смотрел на нее. Внезапно — посмел ли он догадаться?

— Без вас я не смогу, — пролепетал он.

— Я помогу вам… Конечно, я буду вам помогать.

Они сидели молча, глядя на гладь озера.

Расставаясь, они условились, что через шесть недель он приедет к ней в Венецию. Там они и обсудят будущую книгу.

III

Озеро Изео, 14 августа.

Прощаясь с вами вчера, я обещала вернуться в Венецию через неделю — и дать вам ответ. Я была неискренна: я вовсе не собиралась возвращаться в Венецию и не хотела больше видеть вас. Я бежала от вас — и намерена бежать дальше! Если на это не способны вы, это должна сделать я. Кто-то ведь должен спасти вас от брака с разочарованной женщиной… ну, вы говорите, что годы не в счет, да и к чему их считать, раз вы все равно на мне не женитесь?

Вот что я не посмела сказать вам в лицо при встрече. Вы не должны жениться на мне. Мы провели в Венеции целый месяц (какой это был прекрасный месяц, не правда ли?), и теперь вы должны вернуться домой и написать книгу — любую книгу, только не ту, о которой мы с вами так и не заговорили! — а я останусь здесь, позируя среди своих воспоминаний, точно некий женский извод Титона. Какая невыносимая тоска в этом вынужденном бессмертии!

Но вы должны узнать правду. Вы мне дороги — или, по крайней мере, мне так дорога ваша любовь, — что я обязана открыть ее вам.

Вы полагали, будто для вас нет надежды лишь потому, что меня любил Винсент Рендл. Что я сполна получила все, чего желала, — разве не так вы говорили? Как только мужчина начинает думать, будто понимает женщину, он может быть уверен, что не понимает ничего! Для вас нет надежды именно потому, что Винсент Рендл никогда меня не любил. Я так и не получила того, чего жаждала, и никогда, никогда, никогда не унижусь до того, чтобы довольствоваться чем-то меньшим.

Начинаете ли вы понимать? «Так все это было обманом?» — спросите вы. Нет, все было настоящим, но лишь до известного предела. Вы молоды — вы еще не научились различать те тысячи неуловимых знаков, по которым пробираешься сквозь лабиринт человеческой природы; но разве вам ни разу не показалось странным, что я никогда не рассказывала вам о нем забавных мелочей? О его привычке, например, вертеть нож для бумаги между пальцами во время разговора; о его страсти собирать чистые оборотные стороны писем; о его слабости к землянике, мелкой и терпкой альпийской землянике; о его детском восторге перед акробатами и жонглерами; о том, как он неизменно обращался ко мне «вы — дорогая вы» в начале каждого письма… Я ведь не обмолвилась об этом ни единым словом, верно? Неужели вы думаете, что я удержалась бы, если бы он любил меня? Тогда эти милые пустяки принадлежали бы мне, были бы частью моей жизни — нашей жизни, — они вырывались бы помимо воли (ведь только несчастная женщина всегда сдержанна и полна достоинства). Но никакой «нашей жизни» никогда не существовало; до самого конца это были лишь «наши жизни»…