Эдит Уортон – Сильнейшая склонность (страница 1)
Эдит Уортон
Сильнейшая склонность
Трагедия музы
I
Впоследствии Дэньерсу нравилось воображать, будто он сразу узнал миссис Энертон; но это, конечно, было сущей нелепостью: он никогда не видел ее портрета — она хранила строгую анонимность и отказывала в своей фотографии даже самым близким друзьям, — а от миссис Меморолл, с которой он искал дружбы из глубокого почтения к ее приятельнице, ему удалось вытянуть лишь одно импрессионистское замечание: «О, она похожа на старинную гравюру, где линии заменяют цвет».
Во всяком случае, он был почти уверен, что думал о миссис Энертон, когда сидел за завтраком в пустом ресторане отеля, и что при появлении дамы, севшей за столик у окна, он поднял глаза и сказал себе: «Возможно, это она».
Еще со студенческих лет в Гарварде — а он был достаточно молод, чтобы они казались ему бесконечно далекими, — Дэньерс грезил о миссис Энертон, той самой Сильвии из бессмертного цикла сонетов Винсента Рендла, миссис Э. из «Жизни и писем». Ее имя было запечатлено в лучших образцах английской поэзии XIX века — да и вообще всех веков, как все еще полагал Дэньерс с высоты своего более зрелого суждения. Первое чтение некоторых стихов — «Антиноя», «Пии де Толомеи», «Сонетов к Сильвии» — стало вехами в его духовном становлении; и казалось, что эти строки лишь прибавляли в глубине, благородстве и скрытом смысле по мере того, как читатель обогащал их толкование собственным жизненным опытом и более чутким душевным строем. Если в юности он воспринимал лишь совершенную, почти строгую красоту формы, тонкую перекличку гласных, напор и полноту лирического чувства, то теперь трепетал перед емкостью каждой строки, намеками каждого слова; его воображение неустанно бродило по новым тропам мысли, ведомое предчувствием того, что за уже открытым таятся еще более дивные дали. В колледже Дэньерс получил премию за эссе о поэзии Рендла (как раз в год кончины великого поэта); первые свои стихи поры «бури и натиска» он слагал по тем размерам, что ввел в английское стихосложение Рендл; а когда два года спустя вышли «Жизнь и письма» и Сильвия из сонетов обрела плоть в образе миссис Э., он перенес свое преклонение перед Рендлом и на женщину, вдохновившую не только эти божественные стихи, но и такую игривую, нежную, ни с чем не сравнимую прозу.
Дэньерс так и не забыл тот день, когда миссис Меморолл ненароком обмолвилась, что знакома с миссис Энертон. Он знал миссис Меморолл около года и несколько свысока причислял ее к тем дамам, что устраивают дешевые паломничества к знаменитостям; и вот однажды днем, опуская второй кусочек сахара ему в чай, она заметила:
— На этот раз все правильно? Вы почти столь же придирчивы, как Мэри Энертон.
— Мэри Энертон?
— Да, вечно не могу запомнить, как она пьет чай. То ли с лимоном и сахаром, то ли с лимоном без сахара, то ли со сливками без того и другого; причем все это надо положить в чашку до того, как нальешь чай, а если ошиблась — начинай сначала. Полагаю, так пил чай Винсент Рендл, и для нее это стало священным ритуалом.
— Вы знакомы с миссис Энертон? — воскликнул Дэньерс, возмущенный столь легкомысленной фамильярностью по отношению к привычкам его божества.
— «Неужто наяву я Шелли зрел?» Помилуйте, конечно! Мы вместе учились — она ведь американка, вы знаете. Почти год прожили в одном пансионе близ Тура; потом она вернулась в Нью-Йорк, и я не видела ее до самого ее замужества. Они с Энертоном провели зиму в Риме, когда мой муж служил при нашем посольстве, и она часто бывала у нас. — Миссис Меморолл мечтательно улыбнулась. — Это была
— Зима, когда они встретились?
— Именно. Но, к несчастью, я уехала из Рима как раз перед их знакомством. Досадно, правда? Я вполне могла бы попасть в «Жизнь и письма». Вы помните, он упоминает эту глупую мадам Водки, в чьем доме впервые увидел ее.
— И вы часто виделись после этого?
— При жизни Рендла — нет. Знаете, она почти все время жила в Европе, и хотя я время от времени навещала ее, когда бывала за границей, она казалась настолько погруженной в себя, столь занятой, что чувствуешь себя лишней. По правде говоря, ее интересовали только его друзья — от своих прежних знакомых она постепенно отдалилась. Теперь, конечно, все иначе: она отчаянно одинока, стала изредка мне писать, а в прошлом году, узнав, что я еду в Европу, позвала меня встретиться в Венеции, и я провела с ней неделю.
— А Рендл?
Миссис Меморолл покачала головой с улыбкой:
— О, мне ни разу не позволили даже взглянуть на него; никто из ее старых друзей с ним не встречался, разве что случайно. Злые языки болтают, будто потому-то она так долго его и удерживала. Если кто-то заходил, когда он был там, его тут же уводили в кабинет Энертона, и муж стоял на страже, пока незваный гость не уйдет. Энертон, знаете ли, выставлял себя куда более смешным, чем его жена. Мэри была слишком умна, чтобы терять голову — или, по крайней мере, показывать это, — но Энертон не мог скрыть гордости от такой победы. Я видела, как Мэри вздрагивала, когда он называл Рендла «наш поэт». За обеденным столом Рендлу всегда отводилось особое место, подальше от сквозняка и не слишком близко к огню; у него была собственная шкатулка с сигарами, к которой никому не дозволялось прикасаться, и отдельный письменный стол в гостиной Мэри. А Энертон вечно рассказывал о чудачествах великого человека: о том, как тот ни за что не соглашался обрезать кончики сигар, хоть сам Энертон подарил ему золотую гильотинку со звездчатым сапфиром; о том, какой кавардак царил на его столе и как горничной было строго-настрого велено приносить корзину для бумаг хозяйке, прежде чем выбросить мусор, — вдруг туда случайно попали бессмертные стихи!
— Но супруги Энертон так и не разошлись?
— Разошлись? Боже упаси! Он бы ни за что не оставил Рендла! Да и жену он очень любил.
— А она?
— О, она понимала, что ему суждено выглядеть нелепо, и не мешала его естественным наклонностям.
От миссис Меморолл Дэньерс также узнал, что миссис Энертон, чей муж умер за несколько лет до поэта, теперь делила свое время между Римом, где у нее была небольшая квартира, и Англией, куда она изредка наезжала погостить у тех друзей, что остались от Рендла. Какое-то время после его смерти она готовила к публикации юношеские сочинения, завещанные ее попечению; однако, закончив эту работу, осталась без определенного занятия, и во время последней встречи миссис Меморолл нашла ее вялой и подавленной.
— Она слишком тоскует по нему — ее жизнь опустела. Я так ей и сказала: ей нужно выйти замуж.
— О!
— А почему бы и нет? Она еще молодая женщина — во всяком случае, многие назвали бы ее молодой, — вставила миссис Меморолл, бросив попутный взгляд в зеркало. — Почему не смириться с неизбежным и не начать все сначала? Ни вся королевская конница, ни вся королевская рать не вернут Рендла к жизни — к тому же она и за него не пошла, когда была такая возможность.
Дэньерс поморщился от столь грубого прикосновения к своему кумиру. Неужели миссис Меморолл не понимала, каким жалким фарсом стал бы подобный брак? Представить только, что Рендл «возвращает честное имя» Сильвии — ведь именно так посмотрел бы на это свет! Как опошлило бы их прошлое подобное искупление греха — все равно что подвергнуть грубой «реставрации» шедевр! И сколь тонким должно было быть душевное устройство женщины, которая, вопреки пересудам и, возможно, собственному тайному влечению, предпочла остаться в веках Сильвией, а не миссис Винсент Рендл!
С того дня миссис Меморолл приобрела в глазах Дэньерса особую ценность. Она напоминала том пространных мемуаров без оглавления, сквозь который он терпеливо продирался в надежде отыскать среди вороха пыльной болтовни драгоценное упоминание о предмете своих дум. Когда несколько месяцев спустя он выпустил свою первую тоненькую книжку, куда наряду с десятком несколько вымученных критических очерков вошла и переработанная студенческая статья о Рендле, он преподнес экземпляр миссис Меморолл; а та при следующей встрече ошеломила его известием, что отослала книгу миссис Энертон.
Миссис Энертон вскоре прислала вежливую благодарность. Дэньерсу выпала честь прочесть эти несколько строк, в которых — сухим тоном, выдававшим привычку отвечать на подобные излияния, — она отметила «чуткость и проницательность» автора, написав, как она «рада возможности» и тому подобное. Он ушел разочарованным, сам толком не зная, чего еще ожидал.
Следующей весной, собираясь в Европу, он получил от миссис Меморолл рекомендации буквально ко всем — от архиепископа Кентерберийского до Луизы Мишель. Однако рекомендательного письма к миссис Энертон среди них не оказалось: из прежних разговоров Дэньерс знал, что Сильвия не выносит людей «с письмами». Знал он и то, что летом она путешествует и вряд ли вернется в Рим до конца его отпуска, так что на встречу с нею он даже не рассчитывал.
И вот дама, чье появление нарушило его уединенную трапезу в ресторане отеля «Вилла д’Эсте», села так, что ее профиль четко вырисовывался на фоне окна; выпуклый лоб, тонкий с горбинкой нос и строгие, капризные губы напоминали силуэт Марии-Антуанетты. В ее одежде и движениях — в самом повороте запястья, когда она наливала себе кофе, — Дэньерс угадал ту же взыскательность, то же невольное отторжение всего пошлого и заурядного. Перед ним была женщина, знавшая и безмерную скуку, и глубочайший интерес к жизни. Официант подал ей газету «Il Secolo»; склонившись над ней, она показала тронутые сединой волосы, зачесанные со лба назад, но стан ее был прям и строен, сохраняя бесценное девичье изящество.