Эдит Уортон – Эпоха невинности (страница 11)

– Вам не за что благодарить, дорогая Аделина, – совсем не за что. Такое не должно происходить в Нью-Йорке и не будет, пока я могу это предотвратить. – Он произнес эти слова со снисходительностью милостивого монарха, провожая своих родственников до двери.

Два часа спустя весь город знал, что огромное ландо с С-образными рессорами, на котором миссис ван дер Люйден совершала прогулки, чтобы подышать свежим воздухом, видели у дома старой миссис Минготт и что слуге был передан большой квадратный конверт, а тем же вечером в Опере мистер Силлертон Джексон уже имел основания утверждать, что в конверте была карточка с приглашением графине Оленской на обед, который ван дер Люйдены давали на следующей неделе в честь своего родственника герцога Сент-Острея.

Некоторые из более молодых людей в клубной ложе при этом сообщении обменялись улыбками, искоса поглядывая на Лоуренса Леффертса, в небрежной позе сидевшего в переднем ряду, подергивая себя за ус; улучив паузу в партии сопрано, он авторитетно заявил:

– Никто, кроме Патти, не должен и пытаться исполнять Амину в «Сомнамбуле».

Весь Нью-Йорк сходился во мнении, что графиня Оленская «подурнела».

Впервые она появилась здесь в годы детства Ньюланда Арчера восхитительно хорошенькой девочкой лет девяти-десяти, про которую говорили, что она «просится на полотно художника». Ее родители жили на континенте, переезжая с места на место, и когда после «кочевого» детства она потеряла их обоих, ее взяла к себе тоже склонная к перемене мест тетка, Медора Мэнсон, которая как раз направлялась в Нью-Йорк, чтобы там «осесть».

Раз за разом вдовея, бедная Медора всегда возвращалась туда (каждый раз во все менее дорогой дом) и привозила с собой нового мужа или приемного ребенка, но несколько месяцев спустя неизменно расставалась с мужем или ссорилась с приемышом и, с убытком избавившись от дома, снова пускалась в странствие. Поскольку ее мать была из Рашуортов, а последним браком она породнилась с кланом сумасшедших Чиверсов, Нью-Йорк снисходительно относился к ее эксцентричным выходкам, но когда она вернулась со своей маленькой осиротевшей племянницей, родители которой пользовались в свете популярностью, несмотря на достойное сожаления пристрастие к путешествиям, общество сокрушалось о том, что столь милое дитя попало в такие руки.

Все выказывали доброе расположение к маленькой Эллен Минготт, хотя румяные смуглые щеки и тугие кудри придавали ей слишком жизнерадостный вид, не подобающий ребенку, которому еще положено носить траур по родителям. Одной из многих дерзких особенностей Медоры было пренебрежение незыблемыми правилами, определявшими американский порядок соблюдения траура, поэтому, когда она сошла с трапа, семья была эпатирована тем, что траурная вуаль, которую она носила по собственному брату, оказалась на семь дюймов короче, чем у ее своячениц, а маленькая Эллен и вовсе была в платье из багряной мериносовой шерсти с янтарными бусами – ни дать ни взять цыганский под-кидыш.

Но Нью-Йорк так давно смирился с причудами Медоры, что только несколько пожилых дам покачали головами при виде кричащего наряда Эллен, остальная родня подпала под обаяние ее яркой внешности и яркого характера. Это было бесстрашное и непосредственное маленькое существо, которое не стеснялось задавать приводившие в замешательство вопросы, делать несвойственные ее возрасту замечания и обладало диковинными «заморскими» талантами: она исполняла испанский танец с шалью и пела под гитару неаполитанские любовные романсы. Под руководством своей тетушки (которая на самом деле была миссис Торли Чиверс, но, исхлопотав папскую привилегию, вернула себе фамилию первого мужа и именовалась маркизой Мэнсон, потому что в Италии фамилия легко трансформировалась в Манцони[24]) девочка получила дорогое, но несистематическое образование, которое включало «рисование с модели» (о чем раньше невозможно было и помыслить) и игру на фортепиано, ее пианистическое мастерство позволяло ей даже выступать в квинтетах с профессиональными музыкантами.

Разумеется, ничего хорошего из этого выйти не могло, и когда несколько лет спустя бедняга Чиверс умер наконец в сумасшедшем доме, его вдова (облаченная в какие-то экзотические покровы, напоминавшие водоросли) снова смотала удочки и упорхнула вместе с Эллен, превратившейся уже в высокую девушку с широкой костью и глазами, невольно притягивавшими внимание. Какое-то время о них ничего не было слышно, потом пришла новость, что Эллен вышла замуж за невероятно богатого польского аристократа с сомнительной репутацией, с которым она познакомилась на балу во дворце Тюильри и у которого, по слухам, имелись роскошные дома в Париже, Ницце и Флоренции, яхта в бухте Каус и обширные, площадью во много квадратных миль, охотничьи угодья в Трансильвании. Она растворилась в окутанных серными парами вышних сферах, и когда через несколько лет Медора снова объявилась в Нью-Йорке, подавленная, обедневшая, в трауре по третьему мужу, и стала приискивать себе еще более скромный дом, люди удивлялись: неужели ее богатая племянница не может ничего для нее сделать? Но следом просочился слух, что и собственный брак Эллен закончился катастрофой и что она сама возвращается домой, чтобы найти покой и забвение среди родных.

Все это пронеслось в голове у Арчера, когда неделю спустя вечером, на который был назначен имеющий особый смысл обед, он наблюдал, как графиня Оленская входит в гостиную ван дер Люйденов. Событие было многозначительным, и он немного нервничал, не зная, справится ли она. Эллен приехала с заметным опозданием и в одной перчатке, на ходу застегивая на запястье браслет, без малейшего признака торопливости или неловкости вошла в гостиную, где собралось самое изысканное нью-йоркское общество, совокупное присутствие которого могло бы смутить любого.

В середине комнаты она задержалась и огляделась, улыбаясь одними глазами, и в этот момент Ньюланд Арчер отверг общий вердикт, вынесенный ее внешности. Юношеской лучезарности в ней действительно уже не было. Румянец поблек, она была худой, усталой, выглядела чуть старше своих почти тридцати лет. Но ее окружал загадочный ореол той особой властной красоты, которую придают уверенность в себе и сознание своего права; гордая посадка головы, взгляд, которым она без малейшей наигранности обвела гостиную, произвели на него большое впечатление. В то же время манеры ее были проще, чем у большинства присутствовавших дам, и многих (как он впоследствии узнал от Джейни) разочаровало то, что ее внешность больше не была «стильной», ибо стильность являлась тем, что в Нью-Йорке ценили превыше всего. Вероятно, думал Арчер, это потому, что исчезла жизнерадостность, присущая ей в юности, и потому что она стала такой спокойной – спокойные движения, спокойный низкий голос. Нью-Йорк ожидал чего-то гораздо более «звучного» от молодой дамы с такой биографией.

Обед был чудовищно официальным. Обедать у ван дер Люйденов само по себе было делом нелегким, но присутствие их кузена герцога и вовсе придавало ему почти религиозную торжественность. Арчеру приятно было сознавать, что только коренной ньюйоркец способен уловить тот тонкий нюанс (характерный для Нью-Йорка), который отличает просто герцога от герцога ван дер Люйденов. К странствующим аристократам в Нью-Йорке относились спокойно и даже (если не считать Стразерсов) с неким высокомерным недоверием, но тех, которые имели такие верительные грамоты, как Сент-Острей, принимали со старомодной сердечностью, которую те ошибочно приписывали исключительно своему присутствию в справочнике Дебрет-та[25]. Именно за такие тонкости молодой человек нежно любил свой старый Нью-Йорк, хоть и подшучивал над ним порой.

Ван дер Люйдены не пожалели ничего, чтобы подчеркнуть важность события. Стол украшали севрский фарфор дю Лаков и столовое серебро эпохи Георга Второго, доставленное из Тревенны, а также ван-дер-люйденовский «Лоустофт» (Ост-Индской компании) и «Краун дерби» Дагонетов. Миссис ван дер Люйден более обычного походила на моделей Кабанеля, а миссис Арчер в мелких жемчугах и изумрудах своей бабушки напоминала своему сыну миниатюры Изабе[26]. Все дамы надели свои лучшие драгоценности, но – в пандан духу дома и событию – преимущественно массивные и старомодные, а престарелая мисс Лэндинг, которую уговорили приехать, даже украсила себя камеей своей матери и светлой испанской шалью.

Графиня Оленская была единственной молодой дамой на этом обеде, однако, скользя взглядом по немолодым пухлым гладким лицам в обрамлении бриллиантовых ожерелий и вздымающихся страусиных эгреток, Арчер поразился тому, какими удивительно незрелыми они казались по сравнению с ее лицом. Он ужаснулся тому, чтó она должна была пережить, чтобы в глазах ее появилось такое выражение.

Герцог Сент-Острей, сидевший по правую руку от хозяйки, разумеется, был главной фигурой за столом. Но если графиня Оленская всего лишь меньше, чем ожидалось, обращала на себя внимание, то герцог был и вовсе почти незаметен. В отличие от одного недавнего визитера герцогского звания, он как человек воспитанный не явился на обед в охотничьем камзоле, но его вечерний костюм был таким потертым и мешковатым, и носил он его с таким непринужденно-домашним видом, что (учитывая его манеру сидеть за столом сгорбившись и окладистую бороду, распластавшуюся по манишке) едва ли его внешний вид можно было счесть соответствующим вечернему торжеству. Он был невысок ростом, сутул, загорел, имел мясистый нос, маленькие глаза, улыбался дружелюбно, но говорил мало, а если все же говорил, то так тихо, что слышали его только сидевшие рядом, хотя в ожидании его слов за столом часто повисала тишина.