Эдит Уортон – Эпоха невинности (страница 12)

Когда после обеда мужчины присоединились к дамам, герцог сразу же подошел к графине Оленской, они уселись в уголке и погрузились в оживленную беседу. Ни одному из них, похоже, и в голову не пришло, что герцогу надлежало бы сначала засвидетельствовать свое почтение миссис Ловелл Минготт и миссис Хедли Чиверс, а графине – пообщаться с добродушным ипохондриком мистером Урбаном Дагонетом с Вашингтон-сквер, который ради удовольствия увидеться с ней нарушил свое твердое правило не обедать вне дома с января по апрель. Герцог и графиня проговорили минут двадцать, после чего графиня встала, одна пересекла просторную гостиную и села рядом с Ньюландом Арчером.

Не в правилах нью-йоркских гостиных было, чтобы дама вставала и покидала одного джентльмена в поисках общества другого. Этикет требовал, чтобы она неподвижно, как идол, ждала, а мужчины, желающие с ней пообщаться, поочередно подходили к ней сами. Но графиня, судя по всему, не сознавала, что нарушает какие-то правила, она с абсолютной непосредственностью села на угловой диван рядом с Арчером и посмотрела на него исключительно добрым взглядом.

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне о Мэй, – сказала она.

Вместо того чтобы ответить, он спросил:

– Вы были знакомы с герцогом раньше?

– О, да, мы виделись с ним каждую зиму в Ницце. Он – заядлый картежник и, бывало, часто приезжал к нам поиграть. – Она сказала это так просто, словно сообщала, что «он большой любитель диких цветов», и секунду спустя откровенно призналась: – Он мне кажется самым скучным человеком, какого я когда-либо знала.

Это так понравилось ее собеседнику, что он совершенно забыл о легком шоке, который вызвала у него ее предыдущая реплика. Было чрезвычайно приятно неожиданно встретить даму, находившую ван-дер-люйденовского герцога скучным и не побоявшуюся сказать об этом вслух. Ему очень хотелось расспросить ее о той жизни, проблеск которой мелькнул в ее беспечном высказывании, но он боялся пробудить у нее огорчительные воспоминания, и прежде, чем он придумал, что сказать, она вернулась к изначальной теме.

– Мэй – прелесть, я не знаю в Нью-Йорке ни одной другой девушки, такой же красивой и разумной. Вы сильно влюблены в нее?

Ньюланд Арчер покраснел и рассмеялся:

– Так сильно, как только может быть влюблен мужчина.

Она изучающе посмотрела на него, словно боялась упустить малейший оттенок смысла в том, что он сказал.

– А вы считаете, что существует предел?

– Влюбленности? Если он и существует, я его не нашел!

Она просияла.

– О! Значит, это настоящая романтичная любовь?

– Самая романтичная из всех романтичных!

– Как чудесно! И вы сами нашли друг друга – никто не устраивал ваш союз?

Арчер взглянул на нее, не веря своим ушам, и с улыбкой ответил:

– Вы что, забыли? Мы в нашей стране никому не позволяем устраивать наши браки.

Ее щеки слегка порозовели, и он тут же пожалел о своих словах.

– Да, – согласилась она, – забыла. Вы должны простить меня: время от времени я допускаю подобные ошибки. Не всегда помню, что то плохое, что… что было там, откуда я приехала, здесь – хорошо. – Она опустила взгляд на свой венецианский веер из орлиных перьев, и он заметил, что губы ее слегка дрожат.

– Мне так жаль, – непроизвольно вырвалось у него. – Но знайте: здесь вы – среди друзей.

– Да, я знаю и чувствую это, куда бы ни пошла. Потому-то я и вернулась домой. Хочу забыть все, что было, и снова стать настоящей американкой, как Минготты, Уелланды, как ваша чудесная матушка и все остальные собравшиеся здесь добрые люди. А вот и Мэй приехала, вам, конечно, хочется поскорей ее встретить, – добавила она, не пошевелившись, и снова перевела взгляд на лицо молодого человека.

Гостиная начала заполняться гостями, приглашенными на послеобеденный прием. Проследив за направлением взгляда мадам Оленской, Арчер увидел Мэй Уелланд с матерью, как раз входивших в дверь. В бело-серебристом платье, с венчиком серебряных цветов в волосах, высокая девушка была похожа на Диану, еще взволнованную после охоты.

– О, – сказал Арчер, – у меня столько соперников! Видите, ее уже окружили. Ей представляют герцога.

– Тогда останьтесь со мной еще ненадолго, – тихо попросила мадам Оленская, касаясь его колена пышным веером. Прикосновение было легчайшим. Но оно растревожило Арчера, как ласка.

– Да, позвольте мне остаться, – так же тихо ответил он, едва отдавая себе отчет в собственных словах, но тут к ним подошел мистер ван дер Люйден в сопровождении старого мистера Урбана Дагонета. Графиня приветствовала их своей сдержанной улыбкой, и Арчер, поймав на себе предостерегающий взгляд хозяина, поднялся, уступая свое место.

Мадам Оленская протянула руку, как бы прощаясь с ним.

– Тогда жду вас завтра после пяти, – сказала она и подвинулась, давая место мистеру Дагонету.

«Завтра… завтра…» – Арчер поймал себя на том, что повторяет это слово, хотя ни о каком визите они не договаривались, и в ходе разговора она даже не намекнула, что хотела бы его снова увидеть.

Отойдя от графини, он заметил Лоуренса Леффертса; высокий, блистательный, он подвел жену представить Эллен Оленской, и Арчер услышал, как Гертруда Леффертс, одарив ту своей широкой непроницаемой улыбкой, произнесла:

– Кажется, мы посещали одну школу танцев, когда были детьми…

Позади них в очереди Арчер заметил немало норовистых пар, не пожелавших встречаться с графиней у миссис Ловелл Минготт. Как сказала миссис Арчер, если ван дер Люйдены захотят, они умеют преподать урок. Удивительно, что они так редко изъявляют желание.

Почувствовав чье-то прикосновение на своей руке, молодой человек обернулся и увидел миссис ван дер Люйден, взиравшую на него с высоты своего величия, облаченного в черный бархат и украшенного фамильными бриллиантами.

– Как любезно с вашей стороны, Ньюланд, что вы бескорыстно уделили столько времени мадам Оленской. Я послала Генри вам на по-мощь.

Он поймал себя на том, что продолжает рассеянно улыбаться, и она снисходительно кивнула, давая понять, что понимает его естественное смущение.

– Мэй никогда еще не выглядела так прелестно, – сказала она. – Герцог счел ее самой красивой девушкой из всех присутствующих здесь.

Графиня Оленская сказала «после пяти», и в половине шестого Ньюланд Арчер уже звонил в дверь дома с облупившейся штукатуркой и гигантской глицинией, душившей его хлипкий чугунный балкон, – этот особняк, в котором она сейчас жила, на дальнем конце Западной Двадцать третьей улицы, был съемным домом «кочевницы» Медоры.

Такой выбор места для жизни казался, надо признать, странным. Ее ближайшими соседями были мелкие ремесленники-таксидермисты, портнихи и «пишущая братия», в частности дальше по этой неопрятной улице Арчер узнал полуразрушенный деревянный дом писателя и журналиста Уинсетта, которого он встречал то там, то тут и который упоминал, что обитает в этих краях. Уинсетт никого не приглашал к себе, но однажды во время вечерней прогулки показал дом Арчеру, и тот подумал с некоторым содроганием: неужели и в других столицах гуманитарии живут в таких же стесненных условиях?

Жилище самой мадам Оленской выделялось среди общей ветхости лишь свежеокрашенными оконными рамами, и, глядя на его скромный фасад, Арчер сказал себе: видно, польский граф лишил жену не только иллюзий, но и состояния.

День сложился для Ньюланда неудачно. После ланча у Уелландов он надеялся повести Мэй на прогулку в Центральный парк: хотел побыть с ней наедине, сказать, как очаровательно она выглядела накануне вечером, как он гордился ею, и уговорить ее ускорить бракосочетание. Но миссис Уелланд решительно напомнила ему, что раунд родственных визитов не завершен еще и наполовину, а когда он намекнул на то, чтобы приблизить дату свадьбы, укоризненно вздернула брови и вздохнула:

– Двенадцать дюжин комплектов разного белья… ручной вышивки…

Набившись в семейное ландо, они покатили от одного родового порога к другому, и по окончании дневного тура, расставаясь с невестой, Арчер чувствовал себя так, словно его демонстрировали, как хитроумно заманенное в ловушку дикое животное. Он предположил, что причина подобного его отношения к тому, что, в конце концов, является лишь проявлением родственных чувств, – его начитанность в антропологии, но, когда вспомнил, что Уелланды не собираются устраивать свадьбу раньше следующей осени, и представил, какой будет до того его жизнь, его охватило уныние.

– Завтра, – крикнула ему вслед миссис Уелланд, – у нас на очереди Чиверсы и Далласы, – и он сообразил, что она выстраивает визиты в алфавитном порядке и что они пребывают еще только в первой четверти алфавита.

Ньюланд собирался сказать Мэй о просьбе – а точнее, приказании – графини Оленской навестить ее во второй половине дня, но в те короткие моменты, когда им удавалось остаться наедине, у него были более важные темы для разговоров с невестой. Помимо того, ему казалось немного абсурдным поднимать эту тему. Он знал, что Мэй сама хотела, чтобы он оказывал как можно больше внимания ее кузине – разве не из-за этого пришлось ускорить оглашение их помолвки? У него возникло странное ощущение, что, если бы не приезд графини, он мог все еще быть пусть и не совсем свободным мужчиной, но, по крайней мере, не бесповоротно связанным. Однако Мэй так хотела этого, что он почувствовал себя в некотором роде освобожденным от ответственности и имеющим право, если захочет, свободно, не сообщая ей, посещать ее кузину.