Эдит Уортон – Эпоха невинности (страница 13)

Стоя на пороге дома мадам Оленской, он испытывал прежде всего любопытство. Его озадачил тон, которым она ему повелела приехать, и он пришел к заключению, что она не так проста, как кажется.

Дверь открыла смуглая служанка-иностранка с пышной грудью, на которой была завязана накинутая на плечи веселенькая косынка, – по его смутным представлениям, женщина могла быть сицилианкой. Сверкнув белоснежными зубами, она пригласила его войти и, непонимающе покачивая головой в ответ на все его вопросы, проводила через узкий коридор в гостиную с низким потолком, освещенную лишь горевшим в камине огнем. Заведя его в пустую комнату, она удалилась и отсутствовала довольно долго, предоставив ему гадать, отправилась ли она за хозяйкой или, не поняв, зачем он пришел, решила, что он явился заводить часы, поскольку, как заметил Арчер, единственные часы, имевшиеся в комнате, стояли. Он знал, что у южных народов принято разговаривать на языке пантомимы, но был обескуражен, найдя ее улыбки и пожимания плечами не поддающимися расшифровке. Спустя довольно продолжительное время она вернулась с лампой, и Арчер, сложивший к тому времени в голове одну фразу из своих познаний Данте и Петрарки, выудил из женщины ответ:

– La signora è fuori; ma verrà subito, – что должно было, видимо, означать: «Сеньоры нет дома, но скоро вы ее увидите».

Увидел он, однако, пока – при свете лампы – лишь создававшееся бледными тенями загадочное очарование комнаты, в каких прежде ему никогда бывать не доводилось. Он знал, что графиня Оленская привезла с собой кое-какие вещи – обломки кораблекрушения, как она их называла, – они-то, как он догадывался, и были представлены здесь маленькими изящными столиками темного дерева, изысканной греческой бронзовой фигуркой на каминной полке и красным камчатным полотном, коим были задрапированы бесцветные обои на стене, украшенной двумя, скорее всего итальянскими, картинами в старинных рамах.

Ньюланд Арчер гордился своими познаниями в итальянском искусстве. Его детство было насыщено книгами Раскина, а также он зачитывался произведениями самых современных авторов: Джона Аддингтона Симондса[27], «Эвфорионом» Вернон Ли[28], очерками Ф. Г. Хамертона[29] и чудесным новым томом «Ренессанс» Уолтера Патера[30]. Он свободно рассуждал о Боттичелли и с легкой снисходительностью – о Фра Анджелико. Но эти картины ошеломили его, потому что совершенно не походили на то, что он привык видеть (и, следовательно, научился понимать), когда путешествовал по Италии; возможно, сейчас его способность к восприятию была ослаблена еще и необычностью ситуации, в которой он очутился: в странном пустом доме, где, судя по всему, его никто не ждал. Теперь он жалел, что не сказал Мэй Уелланд о приглашении графини Оленской, и его немного смущала мысль, что невеста может в любой момент приехать навестить свою кузину. Что она подумает, застав его сидящим здесь в одиночестве, в полумраке, в ожидании дамы, в обстановке, подразумевающей некоторую интимность?

Однако, раз уж пришел, он решил дождаться хозяйки и, погрузившись в кресло, вытянул ноги к огню.

Довольно странно было вот так вызвать его, а потом о нем забыть, но Арчер был скорее заинтригован, чем обижен. Атмосфера этой комнаты так отличалась от тех, коими ему доводилось дышать в других местах, что чувство неловкости растворилось в предвкушении приключения. Он и прежде бывал в гостиных, задрапированных красным дамастом, с картинами «итальянской школы» на стенах, но что его действительно поразило здесь, так это то, как обшарпанный съемный дом Медоры Мэнсон, заросший снаружи пожухлой пампасной травой и набитый внутри роджеровскими[31] статуэтками, в мгновение ока, с помощью всего лишь нескольких вещиц превратился в нечто интимно-уютное, «иностранное», с тонким намеком на романтические сцены и чувства из старых книг. Он попытался разгадать этот трюк, найти объяснение в расстановке кресел и столов, в том, что в узкой вазе стояли всего две розы Жакмино (между тем как никто никогда не покупал их меньше дюжины), в едва уловимом аромате духов – не обычном, каким вспрыскивают носовые платки, а вызывающем ассоциацию с восточным базаром: смесь запахов турецкого кофе, амбры и высушенных роз.

Он попробовал мысленно представить, как будет выглядеть гостиная Мэй. Ему было известно, что мистер Уелланд, проявив «изрядную щедрость», уже присмотрел для них только что выстроенный дом на Восточной Тридцать девятой улице. Место, правда, считалось довольно удаленным, и дом был построен из мертвенно-бледного желто-зеленого камня, который молодые архитекторы начинали использовать в знак протеста против традиционного коричневого, из-за которого Нью-Йорк выглядел залитым шоколадной глазурью, зато водопроводная система была превосходной. Арчер предпочел бы подольше попутешествовать и отложить вопрос о постоянном жилье, но, хотя Уелланды и одобрили длительный медовый месяц в Европе (а возможно, даже целую зиму в Египте), в вопросе о том, чтобы у вернувшейся молодой четы уже имелся собственный дом, они были непреклонны. Молодой человек чувствовал, что его судьба решена: до конца жизни он каждый вечер будет подниматься по ступеням крыльца, обрамленным коваными чугунными перилами, и проходить через вестибюль в помпейском стиле – в холл, обшитый лакированными панелями желтого дерева. Дальше этого его воображение не простиралось. Он знал, что в гостиной наверху есть эркерное окно, но не представлял себе, как Мэй его оформит. Она легко мирилась с фиолетовым атласом, украшенным желтыми кистями, со столиками в стиле псевдо-Буль и позолоченными горками с современным саксонским фарфором в гостиной родителей. Не было оснований предполагать, что в собственном доме ей захочется чего-то другого; он утешался лишь надеждой, что ему, возможно, будет позволено обставить библиотеку по своему вкусу – разумеется, истлейкской мебелью «без излишеств» и простыми незастекленными книжными шкафами.

Снова явившаяся пышногрудая служанка задернула шторы, разворошила поленья в камине и утешительным тоном пообещала: «Verrà, verrà»[32]. Когда она удалилась, Арчер встал и принялся ходить по комнате. Следует ли ему продолжать ждать? Его положение определенно становилось глупым. Может, он неправильно понял мадам Оленскую и она вовсе не приглашала его?

Вдали послышался бодрый цокот лошадиных копыт по булыжной мостовой; приблизившись, он замер перед крыльцом, и Арчер услышал, как открылась дверца экипажа. Немного раздвинув шторы, он выглянул на улицу, уже погружавшуюся в ранние сумерки. Прямо напротив окна горел уличный фонарь, и в его свете он увидел ладный английский брогам Джулиуса Бофорта, запряженный крупной чалой лошадью, и самого банкира, помогавшего мадам Оленской выйти из кареты.

Держа шляпу в руке, Бофорт что-то сказал своей спутнице, но ее ответ, судя по всему, был отрицательным; они обменялись рукопожатием, и пока Эллен поднималась на крыльцо, банкир сел в карету и уехал.

Войдя в гостиную и обнаружив там Арчера, графиня не выказала ни малейших признаков удивления; удивление, похоже, вообще было эмоцией, ей несвойственной.

– Как вам понравился мой смешной дом? – спросила она. – Для меня он – просто рай. – Произнося это, она развязала ленты своей бархатной шляпки и бросила ее на диван вместе с длинной накидкой, не сводя при этом задумчивого взгляда с Арчера.

– Вы чудесно его обустроили, – ответил он, сознавая тривиальность собственных слов, но оставаясь пленником условностей, несмотря на жгучее желание быть простым, но не банальным.

– О, это неказистое место. Моя родня его презирает. Но, во всяком случае, оно не такое унылое, как дом ван дер Люйденов.

От ее слов его как будто пронзило электрическим током, потому что мало кому хватило бы бунтарского духа, чтобы отважиться назвать роскошно-величавый дом ван дер Люйденов унылым. Те, кто имели привилегию посещать его, говорили о нем с трепетом и восхищением. И он вдруг обрадовался тому, что она подала голос против этого священного трепета.

– То, что вы сделали здесь, восхитительно, – повторил он.

– Мне нравится этот маленький домик, – призналась она, – хотя, наверное, все дело в том, что я испытываю блаженство от возвращения сюда, в свою страну, в свой родной город, и еще от того, что я в этом доме одна. – Она говорила так тихо, что он едва разобрал конец фразы, но от неловкости подхватил его:

– Вам так нравится жить одной?

– Да, пока друзья не дают мне почувствовать себя одинокой. – Она села у камина и, жестом разрешив ему снова занять свое кресло, добавила: – Настасья скоро принесет чай. Я вижу, вы уже облюбовали себе уголок.

Откинувшись на спинку кресла, она сцепила руки за головой и устремила взгляд на огонь из-под полуопущенных век.

– Это время дня я люблю больше всего, а вы?

Чувство собственного достоинства все же подвигло его ответить:

– А я уж испугался, что вы забыли о времени. Должно быть, Бофорт оказался очень увлекательным собеседником.

Ей это показалось забавным.

– А что, вы долго ждали? Мистер Бофорт возил меня смотреть несколько домов, поскольку, кажется, здесь остаться мне не позволят. – Но, похоже, она тут же выкинула из головы и Бофорта, и его самого, и продолжила: – Я никогда не видела города, где существовало бы такое предубеждение против des quartiers excentriques[33]. Какая разница, где ты живешь? Мне сказали, что это вполне респектабельная улица.