Эдит Уортон – Эпоха невинности (страница 15)

– Вот и славно, моя дорогая. И возьмите с собой своего молодого человека. – Миссис Стразерс по-приятельски протянула Арчеру руку. – Никак не вспомню вашего имени, но уверена, что мы с вами встречались, я встречалась со всеми и здесь, и в Париже, и в Лондоне. Вы не дипломат? У меня бывают все дипломаты. Вы тоже любите музыку? Герцог, обязательно привезите его.

– Непременно, – донеслось из зарослей герцогской бороды, и Арчер ретировался, отвесив всем круговой поклон и чувствуя нервозность, какую испытывает робкий школьник в присутствии невнимательных и равнодушных взрослых.

Он не сожалел о такой развязке своего визита, ему лишь хотелось бы, чтобы она наступила раньше и избавила его от напрасного изъявления чувств. Как только он вышел на пронизываемую ветром улицу, Нью-Йорк снова стал громадным и близким, а Мэй Уелланд – самой очаровательной женщиной в нем. Он зашел к своему флористу, чтобы послать ей ежедневный букет ландышей, о котором он, к своему смущению, забыл утром.

Написав несколько слов на своей визитке, он в ожидании конверта оглядел утопавший в цветах магазин. Его взгляд упал на купу желтых роз. Он никогда прежде не видел роз такого солнечно-золотистого цвета, и его первым побуждением было послать их Мэй вместо ландышей. Но с образом Мэй они не гармонировали – в их жгучей красоте были излишняя роскошь и страсть. Во внезапном порыве, почти не отдавая себе отчета в том, что делает, он велел флористу упаковать их в длинную коробку и, сунув в конверт другую визитку, написал на нем имя графини Оленской, но, уже дойдя до выхода, вернулся и, вынув карточку, оставил на коробке пустой конверт.

– Вы отправите их прямо сейчас? – спросил он, указывая на розы.

Флорист заверил его, что сделает это немедленно.

На следующий день он уговорил Мэй сбежать после ланча в парк на прогулку. По старомодному обычаю нью-йоркских семей, принадлежавших к епископальной церкви, она, как правило, сопровождала родителей на воскресную службу, но на сей раз миссис Уелланд санкционировала прогул в ознаменование победы, которую одержала тем утром в вопросе о необходимости долгой помолвки, чтобы иметь время приготовить приданое, включающее положенное количество дюжин белья ручной вышивки.

День выдался восхитительный. Через вздымавшийся над снегом, сверкавшим, как осколки кристаллов, свод оголенных крон деревьев, росших вдоль Молла, просвечивал небесный лазурит. В такую погоду Мэй сияла по-особому, она алела, как молодой клен от первых заморозков. Арчер гордился, замечая взгляды, которые бросали на нее встречные, и простая радость обладания рассеяла все его подспудные колебания.

– Как восхитительно, каждое утро просыпаясь у себя в комнате, вдыхать аромат ландышей.

– Вчера они запоздали, утром мне не хватило времени…

– Но от того, что вы не забываете каждый день мне их посылать, я люблю их еще больше, чем если бы вы просто оставили распоряжение в цветочном магазине и посыльный являлся бы каждое утро минута в минуту, как учитель музыки, – я знаю, что Лоуренс Леффертс, например, поступил именно так, когда они с Гертрудой были помолвлены.

– О да, так бы и было! – рассмеялся Арчер, которого приятно удивила ее деликатность. Он покосился на ее румяную, как спелое яблочко, щеку и, от избытка чувств решив, что это безопасно, добавил: – Вчера днем, посылая вам ландыши, я увидел великолепные желтые розы и отправил их мадам Оленской. Как вы считаете, это было правильно?

– Как мило с вашей стороны! Ее такие вещи приводят в восторг. Странно, что она не упомянула об этом. Сегодня она завтракала у нас и рассказала, что мистер Бофорт прислал ей чудесные орхидеи, а кузен Генри ван дер Люйден – целую корзину гвоздик из Скайтерклиффа. Похоже, ее это очень удивило. Разве в Европе не принято посылать дамам цветы? Она нашла наш обычай очень милым.

– О, немудрено, что цветы Бофорта затмили мои, – раздраженно заметил Арчер, но вспомнил, что он не приложил к розам свою карточку, и пожалел, что вообще заговорил об этом. Он хотел было сказать: «Я заезжал вчера к вашей кузине», – но не решился. Раз мадам Оленская не упомянула о его визите, могла возникнуть неловкость, если о нем сообщит он. Однако умолчание придавало истории оттенок секретности, и это ему не нравилось. Чтобы сменить тему, он заговорил об их планах, их будущем и их долгой помолвке, на которой настаивала миссис Уелланд.

– Вы считаете ее долгой? – воскликнула Мэй. – Изабела Чиверс и Реджи были помолвлены два года, Грейс и Торли – почти полтора. Разве нам не хорошо и так?

Это был традиционный для невесты риторический вопрос, и ему стало стыдно, что он счел его каким-то необычайно детским. Безусловно, она просто повторяла то, что ей внушали, но ведь ей скоро двадцать два года, и Арчеру пришло в голову: в каком же возрасте «добропорядочные» женщины начинают говорить от своего имени?

«Ни в каком, полагаю, раз мы сами им этого не позволяем», – размышлял он, припомнив свою безумную вспышку в разговоре с мистером Силлертоном Джексоном: «Женщины должны пользоваться такой же свободой, как и мы…»

В конце концов, снять повязку с глаз этой юной девушки и предоставить ей возможность открыто смотреть на мир было его обязанностью. Но сколько поколений женщин, подобных ей, так и упокоились в фамильных склепах с этой повязкой на глазах! Он содрогнулся, когда ему на ум пришли некоторые новые идеи из прочитанных им научных книг, в частности, нередко цитировавшийся пример кентуккской пещерной рыбы, у которой глаза атрофировались за ненадобностью. Что, если он уговорит Мэй Уелланд посмотреть на мир открытыми глазами, но они не увидят там ничего, кроме пустоты?

– Но могло бы быть гораздо лучше, – ответил он. – Мы могли бы быть вместе все это время, путешествовать.

Она просияла.

– Это было бы восхитительно, – подхватила она, ей тоже нравилось путешествовать. Но ее мать не поймет их желания поступить «не как все».

– Но мы ведь – не все, так и есть! – не сдавался Арчер.

– Ньюланд! Вы такой необыкновенный! – радостно воскликнула она.

Его энтузиазм угас, он вдруг осознал, что говорит ей то, чего ожидают от любого молодого человека в его ситуации, а она отвечает ему так, как подсказывают ей интуиция и заложенные в нее традиции – вплоть до того, что жениха следует считать «необыкновенным».

– Необыкновенный?! Да мы все похожи друг на друга, как куклы, вырезанные из сложенного листа бумаги. Как узоры на стене, нарисованные по одному трафарету. Мэй, неужели мы с вами не можем быть сами по себе?

В пылу полемики он остановился и посмотрел на нее, но ее глаза взирали на него с тем же безоблачным восхищением.

– Господи, что ж нам теперь, устроить тайный побег? – рассмеялась она.

– Если бы вы согласились…

– Ньюланд, вы действительно меня любите! Я так счастлива.

– Но тогда почему бы нам не стать еще счастливей?

– Мы не можем вести себя как герои романов, не правда ли?

– Почему же нет? Почему? Почему?

Похоже, его настойчивость ее немного утомила. Она прекрасно понимала, что они не могут поступать как в книгах, но затруднялась привести разумный довод.

– Я недостаточно умна, чтобы спорить с вами, но такое поведение было бы довольно… вульгарным, не правда ли? – сказала она, испытав облегчение от того, что нашла слово, которое должно было закрыть тему.

– А вы так боитесь показаться вульгарной?

Вопрос явно ошеломил ее.

– Разумеется. Я бы ни за что на свете этого не хотела… как и вы, – ответила она не без раздражения.

Он стоял молча, нервно похлопывая тростью по голенищу, и, убедившись, что нашла верный способ прекратить дискуссию, Мэй беспечно продолжила:

– О, не говорила ли я вам, что показала Эллен мое кольцо? Она считает, что его оправа – самая красивая, какую она когда-либо видела. Сказала, что ничего подобного нет даже на rue de la Paix[34]. Ньюланд, я обожаю вас еще и за ваш тонкий художественный вкус!

На следующий день, когда Арчер мрачно курил после обеда у себя в кабинете, вошла Джейни. Он не заехал в клуб по дороге со службы, где без чрезмерного усердия, как было принято среди состоятельных ньюйоркцев его круга, занимался юридической практикой и сейчас был не в духе, даже немного сердит – его терзала ужасная мысль, что он изо дня в день, час за часом делает одно и то же.

«Однообразие… Однообразие!» – бормотал он. Это слово, как навязчивая мелодия, звучало у него в голове, и когда, завидев знакомые фигуры в цилиндрах за зеркальным стеклом, он вспомнил, что и сам всегда, неизменно в этот час посещает клуб, решил ехать дальше, домой. Ему было хорошо известно, не только о чем они говорят, но и кто какую партию ведет в дискуссии. Главной темой у них был, конечно, герцог, хотя появление на Пятой авеню золотоволосой дамы в маленьком брогаме канареечного цвета, запряженном парой гнедых кобов[35] (которые, по общему мнению, имели прямое отношение к Бофорту), безусловно, тоже будет подробно обсуждено. Таких «дамочек» (как их называли) в Нью-Йорке было мало, тех, которые разъезжали в собственных экипажах, и того меньше, так что явление мисс Фанни Ринг на Пятой авеню в час, предназначенный для прогулок «модной» публики, глубоко взволновало все общество. Только накануне ее карета повстречалась с каретой миссис Ловелл Минготт, которая тут же позвонила в колокольчик, всегда находившийся у нее под рукой, и велела кучеру немедленно править к дому. «А представьте, что было бы, если бы такое случилось с миссис ван дер Люйден!» – с ужасом судачили люди. Арчер так и слышал, как именно в этот момент Лоуренс Леффертс вещает на тему упадка общества.