Эдит Несбит – Уроки словесности (страница 5)

«Я могу войти, – сказал он себе, – застать её врасплох, сказать, что люблю её, а затем с достоинством удалиться, оставив её здесь одну. Это банально и драматично. Или я могу улизнуть так, чтобы она и не узнала, что я здесь был, и оставить её провести ночь беззащитной в этой адской ледяной конуре. Это тоже достаточно банально, видит бог! Но какой смысл быть разумным человеческим существом со свободой воли, если ты не можешь сделать ничего, кроме литературно и романтически очевидного?»

Тут внезапный шум заставил его вздрогнуть. В следующий миг он вздохнул с облегчением. Она всего лишь уронила решётку для гриля. Когда та с грохотом и ритмичным дребезжанием упала на кухонные плиты, мысль пронеслась в нём, словно райская река: «Если бы она любила меня, если бы я любил её, какой бы это был час и какой момент!»

Тем временем она, чьи руки онемели от холода, роняла гремящие решётки не далее чем в пяти ярдах от него.

Предположим, он выйдет на кухню и внезапно объявится!

Как глупо, как очевидно!

Предположим, он тихонько уйдёт и отправится в гостиницу в Нью-Ромни!

Как отчаянно глупо! Как более чем очевидно!

Предположим, он… но третий вариант ускользнул от отчаянной хватки его тонущего воображения, оставив его цепляться за соломинку вопроса. Что ему делать?

Внезапно ему в голову пришла поистине рыцарская и небанальная идея, идея, которая спасёт его от пропасти очевидного, зияющей с обеих сторон.

Там был сарай для велосипедов, где также хранились дрова, уголь и всякий хлам. Он проведёт ночь там, согреваясь в своей меховой шинели и своей решимости не позволять книжным персонажам диктовать ему поведение. А утром – сильный великим отречением от всех возможностей, которые таила в себе эта вечерняя встреча, – он придёт и постучит в парадную дверь, как любой другой человек, и… поживём – увидим. По крайней мере, он будет оберегать её покой и сможет защитить дом от бродяг.

Очень тихо и осторожно, в полной темноте, он засунул свою сумку за диван, накрыл ящик с припасами скатертью со столика, тихо выскользнул наружу и тихо открыл входную дверь; открылась она тихо, но захлопнулась с безошибочным щелчком, который резанул ему слух, когда он, стоя на одной ноге на заснеженном пороге, боролся с узлами на шнурках.

Велосипедный сарай был бескомпромиссно тёмным и пах угольными мешками и парафином. Он нашёл угол – между углём и дровами – и сел на пол.

«К чёрту шинель», – ответил он на сомнение, хороша ли угольная пыль и щепки в качестве подстилки для этого триумфа искусства с Бонд-стрит. Так он и сидел, полный сдержанной радости от мысли, что он оберегает её, что он, бессонный, неутомимый, стоит на страже, готовый по первому знаку броситься ей на помощь, если ей понадобится защита. Мысль была чрезвычайно успокаивающей. В сарае было холодно. Меховая шинель была тёплой. Через пять минут он спал мирно, как младенец.

Проснулся он от света большого фонаря в глазах и треска дерева в ушах.

Она была там – склонившись над грудой вязанок, отламывая веточки и складывая их в подол своего подобранного синего платья; мерцающий шёлк её нижней юбки отливал зелёным. Его частично скрывал брошенный велосипед и лейка.

Он едва осмеливался дышать.

Она невозмутимо ломала ветки. Затем, как молния, повернулась к нему.

– Кто здесь? – спросила она.

Его осенило – и это, по крайней мере, не было глупо или очевидно. Он скорчился в темноте за бочкой с парафином, выскользнул из меховой шинели и сунул руки в угольную пыль.

– Не будьте жестоки к бедному бродяге, мэм, – пробормотал он, отчаянно втирая угольную пыль в лицо, – вы бы и собаку в такую ночь не выгнали, не то что бедолагу безработного!

Говоря это, он восхищался смелостью девушки. Одна, в милях от любого другого дома, она встретила бродягу в сарае так же спокойно, как если бы это была муха в масле.

– Вам здесь не место, знаете ли, – бойко сказала она. – Зачем вы пришли?

– Укрыться, мэм. Я ничего не возьму, что мне не принадлежит, ни кусочка угля, мэм, ни за что на свете!

Она повернула голову. Ему почти показалось, что она улыбнулась.

– Но я не могу позволить бродягам здесь ночевать, – сказала она.

– Я ведь не какой-нибудь обычный бродяга, – сказал он, входя в роль, как он часто делал на сцене в дни своего участия в любительском драмкружке. – Я порядочный рабочий человек, мэм, видавший лучшие дни.

– Вы голодны? – спросила она. – Я дам вам что-нибудь поесть перед уходом, если вы подойдёте к двери через пять минут.

Он не мог отказаться, но когда она войдёт в дом, он сможет сбежать. Поэтому он сказал:

– Да благословит вас небо! Я умираю с голоду, мэм, да ещё в канун Рождества!

На этот раз она действительно улыбнулась, в этом не было никаких сомнений. Он всегда находил её улыбку очаровательной. Она обернулась у двери, и её взгляд последовал за лучами фонаря, пронзавшими темноту, где он съёжился.

Как только он услышал, что дверь дома захлопнулась, он вскочил и осторожно переложил меховую шинель на поленницу. Бежать, немедленно бежать! Но как он мог явиться в Нью-Ромни в меховой шинели и с лицом, как у угольщика? Ранее днём он набрал ведро воды из колодца; немного должно было остаться; колодец был рядом с задней дверью. Он на цыпочках прошёл по снегу и мылся, мылся и мылся. Он вытирал лицо и руки носовым платком, который казался странно маленьким и холодным, когда дверь внезапно открылась, и там, совсем рядом, стояла она, её силуэт вырисовывался на фоне тёплого сияния огня и свечей.

– Входите, – сказала она, – там вам совершенно не видно, как умываться.

Прежде чем он успел опомниться, её рука легла на его руку, и она втащила его в тепло и свет.

Он посмотрел на неё, но её глаза были устремлены на огонь.

– Я дам вам тёплой воды, и вы сможете умыться у раковины, – сказала она, закрывая дверь и снимая чайник с огня.

Он мельком увидел своё лицо в квадратном зеркальце над краном раковины.

Стоило ли продолжать притворяться? Но лицо его всё ещё было очень чёрным. И она, очевидно, его не узнала. Возможно, конечно же, у неё хватит такта удалиться, пока бродяга умывается, чтобы он мог снять пальто? Тогда он сможет сбежать, и ситуация будет спасена от полного фарса.

Но налив горячей воды в таз, она села в виндзорское кресло у огня и уставилась на раскалённые угли.

Он умывался.

Он умывался, пока не стал совершенно чистым.

Он вытер лицо и руки жёстким полотенцем.

Он тёр их, пока они не стали алыми и блестящими. Но он не смел обернуться.

Казалось, из этого положения нет иного выхода, кроме как через долину унижения. Она всё сидела, глядя в огонь.

Умываясь, он краем глаза видел круглый стол, уставленный фарфором, стеклом и серебром.

«Да ведь… накрыто на двоих!» – сказал он себе. И в одно мгновение ревность раз и навсегда ответила на вопросы, которые он задавал себе с августа.

– Вы ещё не умылись? – наконец спросила она.

Что он мог ответить?

– Вы ещё не умылись? – повторила она и назвала его по имени. Тут он обернулся достаточно быстро. Она откинулась на спинку стула и смеялась над ним.

– Как вы меня узнали? – сердито спросил он.

– Ваш бродяжий голос мог бы меня обмануть, – сказала она, – вы это делали просто ужасно хорошо! Но, видите ли, я наблюдала за вами целую вечность, прежде чем вы проснулись.

– Тогда доброй ночи, – сказал он.

– Доброй ночи! – сказала она. – Но ещё и семи нет!

– Вы кого-то ждёте, – сказал он, драматично указывая на стол.

– Ах, это! – сказала она. – Да, это было для… для бедного человека, который видал лучшие дни! У меня ничего нет, кроме яиц, но я не могла выгнать и собаку за дверь в такую ночь, не накормив её!

– Вы действительно хотите сказать?..

– А почему бы и нет?

– Это великолепно!

– Это пикник.

– Но?.. – сказал он.

– О, ну! Уходите, если хотите! – сказала она.

Это были не только яйца, это были всевозможные вещи из того ящика с припасами. Они ели и разговаривали. Он сказал ей, что ему наскучило в городе, и он искал облегчения в одиночестве. Она сказала ему, что у неё был тот же случай. Он рассказал ей, как услышал её приход, и как ему было противно выбирать либо очевидный путь – пойти за ней на кухню, сказать: «Здравствуйте!» и удалиться в Нью-Ромни, либо ещё более очевидный путь – улизнуть, не спросив, как у неё дела. И он рассказал ей, как решил охранять её из велосипедного сарая. И как его осенило это угольно-чёрное вдохновение. И она засмеялась.

– Это было гораздо более литературно, чем всё, что вы могли бы придумать, – сказала она. – Прямо как в книге. И ох, вы не представляете, как смешно вы выглядели.

Они оба засмеялись, и наступила тишина.

– Знаете, – сказал он, – я с трудом могу поверить, что это наша первая трапеза наедине. Такое чувство, будто…

– Забавно, – сказала она, торопливо улыбнувшись ему.