Эдит Несбит – Уроки словесности (страница 7)

Дело было не в мирской выгоде. Блудный сын не растратил своё материальное состояние на дешёвые рожки, которые стоили так дорого. Денег у него было в избытке; банкротом он оказался в области душевного покоя и жизненного достоинства.

Что до Доротеи, то, расчёсывая в тот вечер свои длинные светлые волосы, она обнаружила, что руки её не так тверды, как обычно, а утром с ужасом заметила, что положила шпильки на левую сторону подушечки, а не на правую – чего с ней не случалось уже много лет.

Это произошло в конце недели, недели долгих солнечных дней и росистых тёмных вечеров, проведённых в атмосфере, которая его поработила. Ужин закончился. Роберт выкурил сигару среди удлиняющихся теней в саду. Теперь он и Доротея стояли у окна, наблюдая, как свет жизни красиво угасает на меняющемся лике неба.

Они разговаривали так, как научила их эта неделя, – с близостью старых друзей и взаимным интересом новых, ещё не изведанных знакомых. Это разговор, который не утомляет, – разговор, который может поддерживаться лишь смелостью откровений и ещё большей смелостью несокрушимой сдержанности.

Наступила тишина, а с ней, казалось, и нужный момент. Роберт заговорил:

– Доротея, – сказал он, и она мысленно насторожилась, потому что он не назвал её Долли.

– Да?

– Интересно, понимаешь ли ты, чем были для меня эти дни? Я так устал от мира и его безрассудств – это словно тихая гавань после бурного моря.

Слова показались странно знакомыми. У него возникло неприятное чувство, будто он говорит как по-писаному, но что-то внутри него усмехнулось над этим сомнением и сказало, что Долли этого не заметит.

Но она сказала:

– Уверена, я читала что-то подобное в хрестоматии, но это, конечно, очень трогательно.

– О, если ты собираешься насмехаться над моими самыми святыми чувствами, – легкомысленно сказал он и отступил.

Момент, казалось, снова приблизился, когда она прощалась с ним на крыльце, где фиолетовый клематис касался его головы. На этот раз его начало было более вдохновенным.

– Долли, дорогая, – сказал он, – как же я теперь уеду?

Её сердце подпрыгнуло, ибо его тон был нежным. Но таким может быть и тон кузена, даже троюродного, а когда тебе тридцать пять, нечего бояться сочувственной нежности родственников.

– Я так рада, что тебе здесь понравилось, – степенно сказала она. – Ты должен приехать как-нибудь ещё.

– Я совсем не хочу уезжать, – сказал он. – Долли, не позволишь ли ты мне остаться… не выйдешь ли ты за меня замуж?

Едва он взял её руку, как она вырвала её.

– Ты, должно быть, сошёл с ума! – сказала она. – С какой стати тебе жениться на мне?

А про себя добавила: «Я стара и некрасива, и ты меня не любишь».

– Я хочу этого, – сказал он, – и хочу этого больше всего на свете.

Его тон был убедительным.

– Но почему? Почему?

Роберта охватил порыв правдивости.

– Потому что всё это так прекрасно, – сказал он с прямодушным энтузиазмом. – Вся твоя милая, тихая жизнь, и дом, и эти старые сады, и то, как изящно, тонко и твёрдо ты всем управляешь, – всё это мой идеал. Это совершенно. Я не вынесу никакой другой жизни.

– Боюсь, придётся, – сказала она с горькой решимостью. – Я не собираюсь выходить замуж за человека только потому, что он восхищается моим домом и садом и настолько любезен, что ценит мои методы ведения хозяйства. Доброй ночи.

Она холодно пожала ему руку и закрыла входную дверь изнутри, прежде чем он успел найти хоть слово. Он нашёл его, когда щелкнула защёлка.

– Дурак! – сказал он себе и топнул ногой.

Доротея взбежала по лестнице через две ступеньки, чтобы сказать то же самое слово себе в тишине своей спальни.

– Дура, дура, дура! – сказала она. – Почему я не могла спокойно сказать «нет»? Зачем я позволила ему увидеть, что я рассержена? А почему я должна сердиться? Лучше быть нужной, потому что ты хорошая хозяйка, чем не быть нужной вовсе. По крайней мере, я так думаю. Нет, не лучше! Не лучше! Не лучше! И теперь уже ничего не поделаешь. Всё кончено. Если бы он захотел жениться на мне, когда я была молода и хороша собой, я смогла бы заставить его полюбить меня. А я была хорошенькой, я знаю, что была, я это прекрасно помню!

Прожитые в тишине годы не отняли у неё ни капли девичьей сентиментальности. Жажда быть любимой была в ней так же остра, как и в двадцать лет. Она плакала, пока не уснула, и на следующий день у неё болела голова. К тому же глаза её казались меньше обычного, а нос был розовым. Она пошла и села в чёрную тень тиса, надеясь, что в этой густой тени её глаза и нос не заставят Роберта обрадоваться, что она сказала «нет». Ей хотелось, чтобы он сожалел. Она надела самое красивое платье, которое у неё было, в надежде, что он будет сожалеть; потом устыдилась этого порыва; к тому же его бледная, чистая зелень, казалось, подчёркивала розовизну её носа. Поэтому она снова надела своё длинное серое платье. То, что она надела свой лучший воротник из хонитонского кружева, казалось простительным. Он всё равно не заметит или не узнает, что настоящее кружево идёт больше всего на свете. Она ждала его в густой тени, и ждала всё утро. Ибо он знал цену ожидания и не обладал тем великодушием, которое пренебрегает использованием очевидного оружия. Он был прав в том, что, прежде чем он пришёл, она успела задаться вопросом, не был ли это её единственный в жизни шанс на счастье, который она упустила. Но он перегнул палку, потому что, когда она наконец услышала щелчок калитки и увидела мелькание фланелевого костюма сквозь кусты, тревожный вопрос: «Придёт ли он? Неужели я обидела его безвозвратно?» – в одно биение сердца сменился почти полным пониманием причин его задержки. Она встретила его холодно. Этого он ожидал. Но он увидел – или ему показалось, что он увидел – облегчение под этой холодностью и собрал все силы для атаки.

– Дорогая, – сказал он почти сразу, – прости меня за вчерашнее. Это была правда, и если бы я выразился лучше, ты бы поняла. Дело не только в доме и саде, и в совершенной жизни. Дело в тебе! Неужели ты не понимаешь, каково это – вернуться из мира ко всему этому, и к тебе – тебе – тебе, центру всего этого мироздания?

– Всё это очень хорошо, – сказала она, – но вчера вы говорили не это.

– Это то, что я имел в виду, – сказал он. – Дорогая, неужели ты не видишь, как сильно ты мне нужна?

– Но… я стара, и некрасива, и…

Она посмотрела на него глазами, всё ещё отяжелевшими от вчерашних слёз, и он испытал неожиданный порыв искренней нежности.

– Дорогая моя, – сказал он, – когда я впервые запомнил твою мать, она была примерно твоего возраста. Я думал, что она самый красивый человек на свете. Она, казалось, излучала вокруг себя счастье и покой, словно… словно лампа излучает свет. И ты в точности как она. Ах, не прогоняй меня.

– Спасибо, – сказала она, отчаянно борясь с противоречивыми чувствами, вызванными его словами. – Спасибо. Я не для того прожила столько лет незамужней, чтобы в конце концов выйти замуж потому, что я похожа на свою мать.

Слова показались ей предательством по отношению к покойной, и глаза Доротеи наполнились слезами.

Он увидел их; он заметил, что они текли по проторённым дорожкам, и порыв нежности усилился.

До этого момента он говорил только правду. Его взгляд охватил солнечную лужайку за тенью тиса, неподвижный дом; жужжание газонокосилки было музыкой одновременно пасторальной и патриотической. Он услышал, как дрогнул её голос; он увидел девичью грацию её тонкой фигуры, трогательное очарование её задумчивого рта. И он солгал от всего сердца.

– Дорогая моя, – сказал он с дрожью в голосе, похожей на страсть, – дорогая моя, дело не в этом. Я люблю тебя, Долли, – я, должно быть, любил тебя всю свою жизнь!

И при свете, который вспыхнул в её глазах, он внезапно почувствовал, что эта ложь была ближе к истине, чем он думал.

– Я люблю тебя, дорогая, я люблю тебя, – повторил он, и эти слова было на удивление приятно произносить. – Не полюбишь ли и ты меня немного?

Она закрыла лицо руками. Она не могла бы усомниться в нём так же, как не могла бы усомниться в Боге, которому молилась ночь и утро все эти одинокие годы.

– Полюбить тебя немного? – тихо сказала она. – Ах, Роберт, неужели ты не знаешь, что я любила тебя всю свою жизнь?

Так ложь завоевала то, чего не смогла добиться правда. И самое странное то, что ложь эта теперь стала чистой правдой, и он действительно верит, что всегда любил её, так же, как, несомненно, любит её сейчас. Ибо есть ложь, которая, будучи произнесённой, становится истиной. Но чаще всего этого не случается, и проводить такие эксперименты неразумно.

Девушка с гитарой

Последние звуки истерзанного, злосчастного «Интермеццо» замерли, а следом за ними замер и грохот колёс той самой убийственной шарманки, что так весело исполнила эту мелодию, наряду с девятью другими из своего репертуара, к восхищению горничной в окне дома напротив и восторженному гулению двух младенцев по соседству.

Молодой человек вздохнул с глубоким облегчением и зажёг восковые свечи в массивных серебряных подсвечниках на своём письменном столе, ибо теперь спускались поздние летние сумерки, и эта шарманка, слава богу, исчерпала меру назначенных на сегодня мучений. С обеда их было пять, а днём – семь, и все до единой настойчиво вбивали свои тяжёлые мелодии ему в мозг, смешивая мысли, что ждали там, готовые выстроиться в стройную и твёрдую фалангу статьи на тему «Упадок критики».