Эдит Несбит – Уроки словесности (страница 8)

Он набил трубку, придвинул к себе бумагу, обмакнул перо и написал заголовок на чистом листе. Тишина окутала его, успокаивая, словно присутствие любимого человека, а аромат боярышника из пригородных садов приятно проникал в комнату через открытые окна. В конце концов, это был «тихий район», как говорилось в объявлении, по крайней мере, по вечерам; а вечером человек способен на свои лучшие…

Трень-брень, трень-брень – донеслось вызывающее бренчание гитары прямо под окном. Он вскочил на ноги – это было уж слишком! Но прежде чем он успел отдёрнуть занавески и высказать всё незваной гостье, жужжание гитары было заглушено первыми словами песни:

Oh picerella del vieni al’ mare

Nella barchetta veletto di fiore

La biancha prora somiglia al’ altare

Tutte le stelle favellan d’ amor,

(О, малышка, иди к морю

В лодочке с вуалью из цветов

Белый нос [лодки] похож на алтарь

Все звезды говорят о любви)

и так далее. Исполнительница, очевидно, пела вполголоса, но эффект был очаровательным. Он стоял, положив руку на занавеску, и слушал – с удовольствием, которое его самого удивило. Песня закончилась аккордом, в котором все струны прозвучали на пределе своих возможностей. Затем наступила тишина, потом вздох и звук лёгких шагов по гравию. Он отдёрнул занавеску и высунулся из окна.

– Эй! – окликнул он фигурку, медленно двигавшуюся к воротам. Она быстро обернулась и сделала два шага назад. На ней был костюм контадины, очень нарядный, а её руки казались маленькими и белыми.

– Не споёте ли ещё? – спросил он.

Она помедлила, затем взяла пару аккордов и начала ещё одну из тех милых, мелодичных итальянских песен, полных звёзд, цветов и золотых сердец. И снова он слушал с тихим удовольствием.

«Хотелось бы услышать её голос в полную силу», – подумал он. Но теперь пора было дать бродяжке несколько медяков и, закрыв окно, оставить её идти к следующему палисаднику.

Никогда ещё ни один поступок не казался таким невозможным. Он наблюдал за ней, пока она пела последнюю песню, и успел заметить красоту овала её лица, благородную посадку головы и грацию рук и кистей.

– Вы не устали? – сказал он. – Не хотите ли присесть и отдохнуть? В саду, сбоку от дома, есть скамейка.

Она снова помедлила. Затем повернулась в указанном направлении и скрылась за кустами лавра.

Он был один в доме – его родные и слуги были за городом; женщина, которая приходила «прибирать у него», уже ушла на ночь. Он вошёл в столовую, тёмную от красного дерева и камчатной ткани, нашёл в буфете вино и пирог, положил их на поднос и вынес через садовую дверь в тот уголок, где, почти скрытая от глаз соседей ракитником и боярышником, певица с гитарой отдыхала на железной скамейке.

– Я принёс вам вина, – не хотите ли?

Снова это странное колебание, а затем девушка вдруг закрыла лицо руками и заплакала.

– Послушайте, ну что вы, не надо… – сказал он. – О, господи! Это ужасно. Я почти не знаю итальянского, а она, видимо, не говорит по-английски. Вот, синьорина, ecco, prendi – вино – gatto… Нет, gatto – это кошка. Я думал по-французски. О, господи!

Контадина достала очень маленький носовой платок и вытирала им глаза. Она поднялась.

– Нет, не уходите, – с жаром сказал он. – Я вижу, вы совсем устали. Sai fatigueé non è vero? Io non parlate Italiano, sed vino habet, et cake ante vous partez. («Вы устали, не так ли? Я не говорю по-итальянски, но есть вино и пирожное перед вашим уходом»)

Она посмотрела на него и впервые заговорила.

– Так мне и надо, – сказала она на превосходном, хоть и непривычном английском. – Я не понимаю ни единого слова из того, что вы говорите! Могла бы и догадаться, что у меня ничего не выйдет, хотя именно так поступают девушки в книгах. У них бы всё получилось. Позвольте мне уйти, большое вам спасибо. Уверена, вы хотели как лучше. – И она снова заплакала.

– Послушайте, – сказал он, – всё это глупости. Вы просто устали, и что-то случилось. В чём дело? Выпейте, а потом расскажите. Может быть, я смогу вам помочь.

Она послушно выпила. Затем сказала:

– Я ничего не ела со вчерашнего вечера…

Он поспешно нарезал пирог и протянул ей. У него не было времени думать, но он осознавал, что это самое захватывающее приключение, какое когда-либо с ним случалось.

– Всё бесполезно, и всё это звучит так глупо.

– Ах, но расскажите же! – его голос был добрее, чем он намеревался. Её глаза снова наполнились слезами.

– Вы не представляете, как ужасно все со мной обращались. О, я никогда раньше не знала, какими дьяволами становятся люди, когда ты беден…

– Дело только в том, что вы бедны? Да это пустяки. Я тоже беден.

Она рассмеялась.

– Я не бедна, не по-настоящему.

– В чём же тогда дело? Вы поссорились с друзьями и… Ах, расскажите, и позвольте мне попытаться вам помочь.

– Вы добры, но… Ну, в общем, дело вот в чём. Месяц назад мой отец привёз меня в Англию из Штатов; он «сколотил состояние» на свинине, и мне всегда хотелось, чтобы он сделал это на чём-нибудь другом, даже консервированные фрукты были бы лучше, но это неважно… Мы здесь, конечно, никого не знали, и как только мы приехали, ему пришла телеграмма – по делам, – и ему пришлось снова уехать домой.

– Но он же не оставил вас без денег.

Её маленькая ножка нетерпеливо постукивала по гравию.

– Я к этому иду, – сказала она. – Конечно, нет. Он велел мне оставаться в отеле, что я и сделала, а потом однажды вечером, когда я была в театре, моя горничная – ужасная француженка, которую мы наняли в Париже, – упаковала все мои чемоданы, забрала все мои деньги, оплатила счёт и уехала. В отеле её отпустили – не могу понять, как люди могут быть такими глупыми. Но мне они остаться не позволили, и я отправила телеграмму папе, но ответа не было, и я не знаю, что с ним случилось. Я знаю, всё это звучит так, будто я выдумываю на ходу…

Она резко замолчала и посмотрела на него сквозь сумерки. Он молчал, но что бы она ни увидела в его лице, это её удовлетворило. Она снова сказала:

– Вы добры.

– Продолжайте, – сказал он, – расскажите мне всё.

– Ну, в общем, я сняла комнату; эта злая женщина оставила мне один уличный костюм, а сегодня меня выгнали, потому что деньги кончились. У меня было немного денег в кошельке, и это платье было заказано для маскарада – оно нарядное, правда? – и оно пришло уже после того, как эта негодяйка уехала, и гитара тоже, и я подумала, что смогу немного заработать. Я действительно умею петь, хоть вы, может, и не поверите. И я занимаюсь этим с пяти часов, а заработала всего один шиллинг и семь пенсов. И никто, кроме вас, даже не подумал о том, устала я или голодна, или ещё что-нибудь, а папа всегда так обо мне заботился. Я чувствую себя так, будто меня избили.

– Дайте-ка подумать, – сказал он. – О, как я рад, что вы случайно забрели сюда.

Он на мгновение задумался. Затем сказал:

– Я запру все двери и окна в доме, а потом дам вам свой ключ, и вы сможете войти и переночевать здесь, в доме никого нет. Я сяду на ночной поезд и завтра привезу свою мать. Тогда мы посмотрим, что можно сделать.

Единственным оправданием для этого безрассудного молодого человека может служить тот факт, что пока он кормил свою странную гостью пирогом и вином, она своей красотой питала первый огонь его первой любви. Любовь с первого взгляда – полная чепуха, мы это знаем, мы, кому уже за сорок, но в двадцать один год почему-то не осознаёшь, какая это чепуха.

– Но неужели у вас нет никого в Лондоне? – спросил он в качестве разумного постскриптума.

Было ещё не так темно, чтобы он не увидел, как её лицо залилось румянцем.

– Нет, – сказала она. – Папа не хотел бы, чтобы я испортила свои шансы познакомиться с нужными людьми из-за какой-нибудь глупости вроде этой. Нет никого, кому я могла бы дать знать. Видите ли, папа очень богат, и дома от меня ждут, что я… познакомлюсь с герцогами и тому подобными, и…

Она замолчала.

– Ожидается, что американские наследницы выходят замуж за английских герцогов, – сказал он, чувствуя отчётливую физическую боль в сердце.

– Это не я сказала, – с улыбкой произнесла девушка, – но так оно и есть. – И она вздохнула.

– Значит, вам суждено выйти замуж за герцога? – медленно проговорил молодой человек. – И всё же, – добавил он невпопад, – ключ вы получите.

– Вы добры, – сказала она в третий раз и протянула ему руку. Он не поцеловал её тогда, лишь взял в свою и почувствовал, какой она маленькой и холодной была. Затем она её отняла.

Он говорит, что разговаривал с ней всего полчаса, но соседи, от чьих глаз пригородные боярышники и ракитники бессильны скрыть малейшие наши поступки, утверждают, что он сидел с гитаристкой на железной скамейке далеко за полночь; более того, когда они расставались, он поцеловал ей руку, а она затем положила руки ему на плечи – «совершенно бесстыдно, знаете ли» – и легко поцеловала его в обе щеки. Известно, что он провёл ночь, бродя по нашим пригородным улочкам, и сел на поезд в 6:25 утра, чтобы отправиться туда, где гостили его родные.

Дама с гитарой, несомненно, провела ночь на вилле «Хилл-Вью», но когда его мать, очень сердитая и очень напуганная, приехала с ним около полудня, дом выглядел как обычно, и никого, кроме приходящей уборщицы, там не было.

– Авантюристка! Я же тебе говорила! – тут же заявила его мать, а молодой человек сел за свой рабочий стол и посмотрел на заголовок своей статьи «Упадок критики». Казалось, он написал это очень давно. И он сидел так, размышляя, пока его не вывел из задумчивости голос матери.