Эдит Несбит – Уроки словесности (страница 4)

Он, безусловно, её завершил. Несколькими короткими, простыми словами он добился трёх вещей. Он разрушил тот свой идеальный образ, который она лелеяла годами; он убил бледный росток надежды, который она так любила взращивать, – надежды на то, что, возможно, в том далёком прошлом виновата была она, а не он, кого она любила; он втоптал в грязь живую розу, которая цвела бы всю её жизнь, – веру в то, что он любил, любит её, – живую розу, которая обладала бы волшебной силой погасить огонь стыда, зажжённый тем непрошеным поцелуем, – огонь, который вечно терзает, подобно адскому пламени, – жжёт, но не испепеляет её самоуважение.

Он, без сомнения, завершил сцену.

Очевидное

Он обладал литературным чутьём, но оно было у него своего рода инстинктом наоборот. Он тонко чувствовал, что уместно в искусстве, но это чувство никак не уравновешивалось видением того, что уместно в жизни. Ему с самых юных лет было трудно отделить жизнь от искусства, а позже он и вовсе счёл их неразрывно сплетёнными. И в конце концов распутать и разделить их стало для него делом чести.

Впервые он понял, что любит её, на вечеринке по случаю её совершеннолетия. Его семья и её жили на одной и той же сумрачной лондонской площади, а их сады в Хейзлмире разделяла лишь скрытая ограда. Он знал её всю жизнь. Её совершеннолетие случилось всего через пару дней после его возвращения из Германии, где он три года лениво изучал философию, и вид её захватил его дух. Используя избитый штамп торопливого романиста, слишком торопливого, чтобы придумать новую фразу для идеи, старой как весеннее пробуждение природы, можно сказать: он оставил дитя, а нашёл женщину. На ней было мягкое атласное белое платье, в складках которого проглядывал розовый оттенок. В её светло-каштановых волосах алели цветы розовой мальвы. Глаза её сияли от волнения – ведь на этом празднике она была богиней. Он потерял голову, протанцевал с ней пять раз и унёс с собой смятый цветок мальвы, выпавший из её волос во время последнего лансье, за которым он наблюдал со стороны. Все танцы с ней были вальсами. И лишь когда, оставшись один в отеле, он вытащил цветок мальвы вместе с бальной книжкой, он в полной мере осознал всю пресную банальность новой ситуации.

Он влюбился – во всяком случае, был без ума, – и эта девушка была той самой, о чьих прелестях, состоянии и общей пригодности в качестве партии для него ему твердили с тех самых пор, как он был неоперившимся юнцом в Оксфорде, а она – четырнадцатилетней девчонкой-сорванцом в коротком платьице и длинных чёрных шёлковых чулках. Все всегда говорили, что это самый очевидный вариант. И вот теперь он, в кои-то веки, сделал в точности то, чего от него ждали, и его тонкое литературное чутьё взбунтовалось. Хуже всего было то, что она, казалось, не питала к нему отвращения. Тысячу раз лучше было бы любить, тосковать и так и не удостоиться её улыбки, пожертвовать чем-то, чем угодно, и пойти своим одиноким путём. Но она ему улыбнулась, несомненно, улыбнулась, а он не хотел играть роль, так давно отведённую ему его роднёй. Ему хотелось быть Сидни Картоном. Роль Дарнея всегда казалась ему второсортной.

И всё же он не мог перестать думать о ней, и остаток года его дни и ночи превратились в беспокойные качели из желания и отторжения, наступления и отступления. Его настроения отражались в её, но всегда с опозданием на одну встречу; то есть, если во вторник он был холоден, в четверг она становилась ещё холоднее. Если в четверг он делался серьёзным, в воскресенье она была добра. Но он к тому времени уже был ледяным. Так что после того первого, безумно прекрасного вечера, когда их сердца устремились друг к другу в порыве первозданной откровенности, их настроения больше никогда не совпадали.

Это его оберегало. Её – раздражало. И обоих совершенно очаровывало.

Их семьи наблюдали за этим и с грустью пришли к абсолютному убеждению, что, как выразился её брат в разговоре с дядей, «дело швах». После чего на сцене появился некий молодящийся хлопковый брокер с подарками, и её родные начали на неё давить. Она терпеть не могла этого брокера и прямо об этом заявляла. Однажды днём все, по тщательно подстроенной случайности, куда-то подевались, и хлопковый брокер застал её одну. В тот вечер разразилась сцена. Её отец слишком много говорил о послушании и долге, её мать исполнила истерическую симфонию, до упора выжав педаль громкости, а на следующее утро девушка исчезла, оставив на подушечке для булавок традиционную прощальную записку.

Так вот, обе семьи, будучи близкими союзниками во всех отношениях, совместно купили участок земли возле гольф-клуба в Литтлстоуне и построили на нём бунгало, которым поочерёдно пользовались члены того или другого дома, в зависимости от того, какое дружеское соглашение им в тот момент приходило в голову. Но в это время года люди уныло проводили рождественские праздники в своих городских домах.

В тот день, когда хлопковый брокер потерпел свою неудачу, весь мир внезапно показался никчёмным человеку с цветком мальвы в бумажнике, потому что он встретил её на балу, и он был нежен, а она, отражая его настроение их последней встречи, была ледяной. Поэтому он нагло солгал своим родным, сказав, что собирается провести неделю-другую со старым приятелем, оставшимся на каникулы в Кембридже, а вместо этого выбрал противоположную сторону света, сел на поезд до Нью-Ромни и пешком дошёл до приземистого одноэтажного бунгало у моря. Здесь он отпер дверь семейным ключом и, с помощью ящика припасов из магазина, который вместе с его саквояжем привезли за ним на ручной тележке, принялся встречать Рождество в одиночестве. Это, по крайней мере, было нелитературно. Человек из книги так бы точно не поступил. Он разжёг огонь в столовой, но дымоход был сырым и ужасно дымил, так что, наевшись консервов, он был вынужден дать огню погаснуть и сидеть в своей подбитой мехом шинели у засыпанного золой, быстро остывающего камина, выкуривая трубку за трубкой, предаваясь мрачным размышлениям. Он думал обо всём. О проклятом благоволении, которое его семья была готова оказать союзу, который он не мог заключить, о её сводящих с ума колебаниях, о своей собственной идиотской переменчивости. Он зажёг лампу, но она отвратительно пахла, и он её задул, а свечи зажигать не стал, потому что это было слишком хлопотно. Так ранние зимние сумерки сгустились в ночь, и резкий северный ветер принёс снег, который теперь пушинками касался окон.

Он думал о тёплой, уютной столовой на Рассел-сквер, о сборище тётушек, дядюшек и кузенов, пусть и не близких по духу, но всё же живых людей, и дрожал в своей меховой шинели в ледяном одиночестве, проклиная себя за дурака, каковым он себя и считал.

И в тот самый миг, когда он себя проклинал, у него перехватило дыхание, а сердце подпрыгнуло от слабого, но безошибочного звука ключа в замке входной двери. Если и существует человек, не слишком отдалившийся от своих волосатых предков, чтобы утратить привычку навострять уши, то это был он. Он навострил уши, насколько это возможно для современного человека, и прислушался.

Ключ заскрежетал в замке – заскрежетал и повернулся; дверь открылась и снова захлопнулась. Что-то поставили в маленьком коридоре, поставили с глухим стуком и совершенно без предосторожностей. Он услышал, как рука скользнула по дощатой перегородке. Он услышал, как поднялась и опустилась щеколда кухонной двери, и услышал чирканье и вспышку зажжённой спички.

Он сидел неподвижно. Он поймает этого грабителя с поличным.

Сквозь неплотно пригнанные перегородки наскоро сколоченного бунгало он слышал, как незваный гость беззаботно передвигается по кухне. Ножки стульев и столов скрежетали по кирпичному полу. Он снял ботинки, встал и прокрался по коридору к двери кухни. Она была приоткрыта. Из неё падала чёткая полоска света. Мягко ступая в одних носках, он подошёл к ней и заглянул внутрь. На столе, в чайном блюдце, горела одна свеча. Слабое сине-жёлтое мерцание исходило от нескольких веток на дне камина.

На коленях перед ним, задыхаясь от попыток раздуть сырые ветки в пламя, сгорбился грабитель. Женщина. Девушка. Она отложила в сторону шляпку и плащ. Первый взгляд на неё был подобен вихрю, пронёсшемуся над сердцем и разумом. Ибо светло-каштановые волосы, в которых играл свет свечи, были похожи на Её дорогие каштановые волосы, а когда она внезапно встала и повернулась к двери, его сердце замерло, потому что это была Она – она сама.

Она его не видела. Он отступил, со всей тишиной, на какую были способны его истерзанные нервы, и снова сел в столовой, не снимая меховой шинели. Она его не слышала. На несколько мгновений он был совершенно ошеломлён, затем подкрался к окну. В пронзительной тишине этого места он слышал, как тяжёлые хлопья снега мягко шлёпают по стеклу.

Она была здесь. Она, как и он, бежала в это убежище, уверенная, что в это время года оно пустует и обе семьи, имеющие на него право, им не пользуются. Она была там – он был здесь. Почему она сбежала? Вопрос не ждал ответа; он утонул в другом вопросе. Что ему делать? Вся литературная душа этого человека вопила против любого из очевидных вариантов действий.