Эдит Несбит – Уроки словесности (страница 3)

Он поддался порыву, который лишь наполовину понимал, даже не попытавшись бороться. То, что он сказал, было правдой: ему было… ну… любопытно. Но уже давно ничто живое, кроме бессмертного тщеславия, не ощущало укола этого любопытства. Но сейчас, сидя рядом с этой прекрасной женщиной, которая так много для него значила, желание перекинуть мост через годы, снова вступить с ней в отношения, выходящие за рамки бальных условностей, разыграть с ней какую-нибудь сцену, сдержанную, но сдобренную прошлым с его тонкой пронзительностью, овладело им, как вооружённый до зубов силач. Оно держало его, но сквозь пелену, и он не видел его лица. Если бы увидел, то был бы глубоко шокирован.

– Скажите, – мягко произнёс он, – скажите мне теперь, наконец…

Она по-прежнему молчала.

– Скажите, – повторил он, – почему вы это сделали? Как вы так внезапно и твёрдо поняли, что мы не подходим друг другу – так ведь это звучало, не правда ли?

– Вы действительно хотите знать? Не очень-то это весело, правда, – ворошить остывшие угли?

– Да, я хочу знать. Я хотел этого каждый день с тех пор, – серьёзно сказал он.

– Как вы и сказали, это дела давно минувших дней. Но раньше вы не были глупы. Вы уверены, что настоящая причина никогда не приходила вам в голову?

– Никогда! В чём же она? Да, я знаю, начинается следующий вальс. Не уходите. Откажите ему, кто бы он ни был, останьтесь и расскажите мне. Думаю, я имею право просить вас об этом.

– Ох, права! – сказала она. – Но всё очень просто. Я бросила вас, как вы это называете, потому что поняла, что вы меня не любите.

– Я… не люблю вас?

– Именно.

– Но даже если так… если вы в это верили… но как вы могли? Даже так, почему было не сказать мне, не дать мне шанса? – его голос дрогнул.

Её голос был твёрд.

– Я как раз давала вам шанс и хотела убедиться, что вы им воспользуетесь. Если бы я просто сказала: «Вы меня не любите», вы бы ответили: «О, нет, люблю!» И мы бы остались там же, где и были.

– Значит, дело было не в том, что я вам надоел?

– О нет, – степенно произнесла она, – дело было не в этом!

– Тогда вы… вы что, действительно всё ещё любили меня, даже когда вернули кольцо, и не хотели меня видеть, и уехали в Германию, и не вскрывали моих писем, и всё прочее?

– О да! – она легко рассмеялась. – Я вас тогда ужасно любила. Странно теперь на это оглядываться, правда? Но я чуть не умерла от горя из-за вас.

– Так какого дьявола…

– Не ругайтесь, – перебила она, – никогда раньше не слышала от вас такого. Это индийский климат?

– Почему вы меня прогнали? – повторил он.

– Разве я вам не твержу об этом? – в её голосе послышалось нетерпение. – Я поняла, что вы не любите меня, а я… я всегда презирала людей, которые удерживают других, когда те хотят уйти. И я знала, что вы слишком благородны, великодушны, мягкосердечны – как бы это сказать? – чтобы уйти ради самого себя, поэтому я подумала, что ради вас заставлю вас поверить, будто вы уходите ради меня.

– Так вы мне солгали?

– Не совсем. Мы не подходили друг другу, раз уж вы меня не любили.

– Я вас не любил? – снова эхом отозвался он.

– И почему-то мне всегда хотелось совершить что-то по-настоящему благородное, а шанса всё не было. И я подумала, что если освобожу вас от девушки, которую вы не любите, и сама приму на себя вину, это будет довольно благородно. Так я и сделала.

– И сознание собственного благородства служило вам надёжной опорой? – Насмешка удалась на славу.

– Ну… недолго, – признала она. – Видите ли, через некоторое время я начала сомневаться, а было ли это на самом деле моим благородством. Мне стало казаться, что это роль, которую я выучила и сыграла в пьесе. Знаете, бывают такие сны, где вы как будто читаете книгу и одновременно играете в истории из этой книги? Вот и тогда было что-то похожее, и я довольно скоро устала от себя и своего благородства и пожалела, что просто не сказала вам всё, не выяснила отношения, не поговорила по душам, чтобы мы расстались друзьями. Сначала я именно так и думала поступить. Но тогда это было бы не благородно! А мне действительно хотелось быть благородной – так же, как некоторые хотят писать картины, или сочинять стихи, или взбираться на Альпы. Идёмте, верните меня в бальный зал. Здесь, в Прошлом, холодно.

Но как он мог позволить занавесу опуститься над сценой, которая была наполовину сыграна, и притом так хорошо?

– Ах, нет! Расскажите, – сказал он, положив свою руку на её, – почему вы решили, что я вас не люблю?

– Я знала. Вы помните, как пришли ко мне в последний раз? Мы поссорились – мы вечно ссорились, – но всегда мирились. В тот день мы помирились как обычно, но вы всё ещё были немного сердиты, когда уходили. А потом я разревелась, как дура. А потом вы вернулись и… вы помните…

– Продолжайте, – сказал он. Он перенёсся на десять лет назад, и сцена развивалась великолепно. – Продолжайте, вы должны продолжать.

– Вы вернулись и опустились передо мной на колени, – бодро сказала она. – Это было как в пьесе: вы обняли меня и сказали, что не можете уйти, оставив между нами хоть малейшее облачко. Вы назвали меня сокровищем своего сердца, я помню – фраза, которую вы никогда раньше не употребляли, – и наговорили мне столько приятных вещей! И наконец, когда вам нужно было уходить, вы поклялись, что мы больше никогда не поссоримся – и это сбылось, не так ли?

– Ах, но почему?

– Ну, когда вы выходили, я увидела, как вы подняли со стола свои перчатки, и я поняла…

– Что поняли?

– Ну, что вы вернулись за перчатками, а не за мной. Просто, увидев, что я плачу, вы пожалели меня и решили исполнить свой долг, чего бы это вам ни стоило. Не надо! В чём дело?

Он схватил её за запястья и сердито хмурился на неё.

– Господи боже! И это всё? Я вернулся за вами! Я и не думал о проклятых перчатках. Я их не помню. Если я и поднял их, то, должно быть, машинально, не заметив. И вы из-за этого разрушили мою жизнь?

Он был искренне зол; он снова был в прошлом, где имел право злиться на неё. Её глаза смягчились.

– Вы хотите сказать, что я была неправа, что во всём виновата я, что вы действительно меня любили?

– Любил вас? – грубо сказал он, отбрасывая её руки. – Конечно, я вас любил, я всегда буду вас любить. Я никогда не переставал вас любить. Это вы меня не любили. Во всём была ваша вина.

Он опёрся локтями о колени и подпёр подбородок руками. Он дышал учащённо. Сцена увлекла его в свой стремительный поток. Он закрыл глаза, пытаясь ухватиться за что-нибудь, чтобы удержаться, – за какой-нибудь канат, с помощью которого он мог бы снова выбраться на берег. Внезапно рука легла ему на шею, лицо прижалось к его лицу. Губы коснулись его руки, и её голос, невероятно смягчившийся и настроенный на лад увертюры их любви, произнёс:

– О, прости меня, дорогой, прости! Если ты всё ещё любишь меня – в это невозможно поверить, – но если да, ах, да! – прости меня, и мы сможем всё забыть! Дорогой, прости меня! Я так тебя люблю!

Он сидел совершенно неподвижно, совершенно безмолвно.

– Ты не можешь меня простить? – снова начала она. Он вдруг вскочил.

– Я женат, – сказал он. Он глубоко вздохнул и поспешно продолжил, стоя перед ней, но не глядя на неё: – Я не могу просить у вас прощения, я никогда не прощу себя.

– Это не имеет значения, – сказала она и рассмеялась. – Я… я не говорила всерьёз. Я видела, что вы пытаетесь разыграть старую комедию, и решила вам подыграть. Если бы я знала, что вы женаты… но это ведь были всего лишь ваши перчатки, а мы такие старые знакомые! Начинается следующий танец. Пожалуйста, идите, я не сомневаюсь, мой партнёр меня найдёт.

Он поклонился, бросил на неё один взгляд и ушёл. На полпути вниз по лестнице он обернулся и вернулся. Она всё так же сидела, как он её оставил. Сердитые глаза, которые она на него подняла, были полны слёз. Она выглядела так же, как десять лет назад, когда он вернулся к ней, и проклятые перчатки всё испортили. Он ненавидел себя. Зачем он играл с огнём и вызвал этого призрака, чтобы терзать её? Это был такой красивый огонь и такой прекрасный призрак. Но она была ранена – он её ранил. Теперь она будет винить себя за то, давнее прошлое; а что до нового прошлого, так недавно бывшего настоящим, о нём и думать было невыносимо.

Сцену нужно было как-то завершить. Он позволил ей уязвить свою гордость, своё самоуважение. Он должен был их исцелить. Лёгкое прикосновение было бы лучшим выходом.

– Послушайте, – сказал он, – я просто хотел сказать, что понял, что вы не говорили всерьёз. Как вы и сказали, между такими старыми друзьями это ничего не значит. И… и… – Он искал, чем бы ещё её утешить. В недобрый час, всё ещё чувствуя прикосновение её губ к своей руке, он сказал: – И насчёт перчаток. Не вините себя. Это была не ваша вина. Вы были совершенно правы. Я вернулся именно за перчатками.

Затем он оставил её, а на следующий день отправился в Шотландию, чтобы присоединиться к своей жене, к которой он, по привычке, был умеренно привязан. Он до сих пор хранит белую перчатку, которую она поцеловала, и поначалу корил себя всякий раз, когда смотрел на неё. Но теперь он лишь сентиментальничает над ней время от времени, если бывает не в духе. Он чувствует, что его глупое поведение на том балу в Сиденхеме было почти искуплено благородством, с которым он солгал, чтобы пощадить её, и лёгким, изящным штрихом, которым он завершил сцену.