Эдит Эгер – Балерина из Аушвица (страница 32)

«Я готова», – говорю я ему. Я в Германии впервые со времен войны. Как ни страшила меня эта поездка, я все-таки на нее решилась. И прежде чем возвращаться домой, я должна сделать одну вещь. Совершить обряд скорби и примирения. Обряд самопринятия. «Я готова вернуться в Аушвиц».

«Поедем вместе, ну пожалуйста», – тем же утром, но позже по телефону умоляю я Магду.

Я даже вообразить не могу, как вернусь в тот ад без сестры. Без нее я бы там не выжила. Я не способна снова пройти через концлагерь, если рядом со мной не будет Магды, если она не будет держать меня за руку. Я понимаю, что невозможно заново пережить прошлое, что мне никогда больше не стать той, кем я была до концлагеря, никогда больше не обнять маму – совсем никогда, ни единого разочка. Ничто не поменяет наше прошлое, ничто не сделает меня кем-то другим, ничто не исправит того, что сотворили с моими родителями, с Эриком, со мной. В прошлое возврата нет. Я знаю это. Но никак не могу отделаться от чувства, будто что-то очень важное поджидает меня в моем былом узилище. Что-то, что нужно восстановить. Или раскрыть. Какая-то часть меня, давным-давно мною потерянная.

«Ты за кого меня держишь, за полоумную мазохистку? – напускается на меня Магда. – Какого вообще черта мне туда возвращаться? А тебе?»

Справедливый вопрос. Может быть, этим я лишь накажу себя? Разбережу старую рану? Наверное, я потом пожалею, что поехала. Но что-то подсказывает мне, что я пожалею еще больше, если туда не вернусь.

Несмотря на мои уговоры, Магда ни в какую не соглашается. Как я ни пыталась убедить ее, она упорно стоит на своем: она никогда, никогда не вернется туда, и я уважаю ее выбор. Но сама поступлю иначе.

Мы с Белой доезжаем до Зальцбурга, идем на экскурсию в кафедральный собор, возведенный на руинах христианского храма в романском стиле. Собор трижды восстанавливался, узнаём мы, и в последний раз – совсем недавно, после войны, во время которой его главный купол был разрушен бомбардировками. Это совсем не заметно, никаких видимых следов.

«Прямо как мы», – говорит Бела, беря меня за руку.

Из Зальцбурга мы направляемся в Вену, проезжаем те же места, по которым нас с Магдой гнали маршем еще до того, как мы освободились. По краям дорог – те же канавы, и воображение рисует их такими, какими они были тогда, заваленными мертвыми телами, но это не мешает мне видеть и их нынешний облик с пышной летней травой. Я понимаю, что прошлое не оскверняет настоящего, а оно, в свою очередь, не умаляет прошлого. Время выступает посредником между ними. Время – путь, и мы им следуем. Наш поезд проезжает через Линц. Потом через Вельс. Здесь я девчонка со сломанной спиной, которая заново учится выводить на бумаге прописную букву G и танцевать.

На ночь мы останавливаемся в Вене поблизости от больницы Ротшильда, где много лет назад нашли приют на те долгие месяцы, пока ждали американских виз. Утром мы садимся уже на другой поезд, который везет нас на север – в Копенгаген. Там мы хотим навестить друзей.

Думаю, Бела полагает, будто мое желание посетить Аушвиц может само собой улетучиться, но уже на второй день в Копенгагене я выясняю, как добраться в посольство Польши. Друзья пытаются отговорить меня, рассказывают о знакомых из числа выживших узников, которых такая же поездка в Аушвиц подкосила настолько, что они умерли. «Не сыпь соль на старую рану, не нужно!» – умоляют они.

Вот и Бела тревожно хмурится. «Гитлер не победил нас», – напоминаю я ему.

До сих пор я думала, что в моем замысле самым трудным для меня было решиться вернуться в места своей лагерной неволи. В польском посольстве я понимаю, что ошибалась. Нам с Белой сообщают, что по всей Польше вспыхнули массовые волнения, демонстрации, бунты рабочих и что Советский Союз готов ввести войска для их подавления, ввиду чего посольству рекомендовано приостановить выдачу въездных виз гражданам западных стран. Бела уже готов утешить меня, но я отмахиваюсь. Я чувствую, как во мне крепнет сила воли. Я далеко зашла на пути своего исцеления. И теперь никаким преградам меня не остановить.

«Я пережила холокост, – говорю я посольскому клерку. – Я была узницей Аушвица. Там погибли мои родители и родители моей мамы. Сама я выжила лишь ценой неимоверных усилий. Прошу вас, не препятствуйте: я должна во что бы то ни стало туда вернуться». Я еще не знаю, что за этот год отношения между Америкой и Польшей ухудшатся настолько, что будут до самого конца десятилетия фактически заморожены, что, по сути, это наш последний с Белой шанс вместе посетить Аушвиц. Сейчас я знаю одно: я не позволю себе свернуть с выбранного пути.

Клерк молча глядит на меня ничего не выражающим взглядом. Отходит от конторки, потом возвращается. «Ваши паспорта», – роняет он. И ставит в наши синие американские паспорта штамп въездной визы, действительной на срок в одну неделю. «Приятного визита в Польшу», – говорит он.

Настоящий страх приходит ко мне позже, по дороге в Аушвиц. В поезде на Краков мне уже кажется, что я по своей воле бросаюсь в горнило сурового испытания, приближаюсь к рубежу, за которым либо сломаюсь, либо сгорю, что уже один только страх способен обратить меня в пепел. Вот здесь. Вот сейчас. Я пытаюсь уговорить ту часть своей души, которая чувствует, что каждая приближающая меня к Аушвицу миля будто отнимает у меня плоть, слой за слоем сдирает ее с моих костей. К приезду в Польшу от меня снова останется лишь обтянутый кожей скелет. Как тогда. А я не желаю быть ходячим скелетом.

«Давай сойдем на следующей станции, – прошу я Белу. – Совсем необязательно проходить весь путь до конца, до самого Аушвица. Лучше вернемся домой».

«Эди, – говорит Бела, – верь мне: ты все выдержишь. Это всего лишь место. Само по себе оно не способно причинить тебе зла».

Я остаюсь в поезде. Мы проезжаем одну станцию, потом другую, проезжаем Берлин, затем Познань. Мне на ум приходит доктор Ганс Селье – между прочим, тоже венгр по происхождению. Он определяет стресс как ответ организма на любые предъявленные внешними обстоятельствами требования. Человек инстинктивно реагирует на стресс готовностью либо драться, либо бежать, но в Аушвице мы переживали нечто большее, чем стресс, мы жили в вечном дистрессе (так Селье называет отрицательный стресс), на грани между жизнью и смертью, не зная и не ведая, что произойдет в следующий миг. В этом смысле лагерная система не оставляла нам выбора – драться или бежать. Решись я оказать сопротивление, меня пристрелили бы на месте. Решись бежать – погибла бы под током на колючей проволоке. И тогда я научилась держаться на плаву, научилась танцевать, вместо того чтобы драться. Научилась существовать в прокрустовом ложе ситуации, культивировать то единственное, что у меня осталось, искать в себе ту часть души, ту внутреннюю опору, которую никаким нацистам не отнять, не уничтожить. Я отыскала в себе и сберегла свою истинную сущность. Может быть, сейчас я вовсе не теряю слой за слоем свою телесную оболочку. Это просто растягивается моя кожа, чтобы принять в себя все грани меня: нынешней, прежней и той, какой я могу стать.

В полдень мы прибываем в Краков. Здесь мы переночуем. Интересно, удастся ли нам заснуть? Завтра мы возьмем такси до Аушвица. А сейчас Бела предлагает сходить на экскурсию по Старому городу, и я честно стараюсь сосредоточиться на красотах средневековой архитектуры, но мой рассудок поглощен ожиданием, причудливой смесью чувств: я и предвкушаю завтрашнее, и страшусь его. Мы останавливаемся возле Мариацкого костела и ждем хейнал: по традиции начало каждого часа здесь отмечается звуком горна с башни. Мимо проходит стайка подростков, они громко болтают по-польски и смеются. Я бы и рада заразиться их весельем, но в душе поднимается тревога. Глядя на беспечных мальчишек, я вдруг до боли ясно понимаю, как быстро растет следующее поколение. Сумели ли мы доходчиво преподать им, вступающим во взрослую жизнь, урок прошлого, чтобы холокост никогда больше не повторился? Или нашу тяжело выстраданную победу смоет новой волной ненависти?

У меня есть масса возможностей влиять на юные умы – собственных детей и внуков, моих бывших студентов, молодежных аудиторий, перед которыми я выступаю в разных странах мира, а также на умы моих пациентов. В преддверии своего возвращения в Аушвиц я чувствую особенно сильную ответственность перед ними. Не ради себя одной я возвращаюсь туда. Но ради всего, что я способна передать им.

Хватает ли мне внутренней силы, чтобы вызвать в них перемены? Способна ли я передать им свою силу, а не горечь своих потерь? Передать любовь, а не ненависть? Я вспоминаю Корри тен Бом, она Праведник народов мира[13]. Во время гитлеровской оккупации Нидерландов ее семья сопротивлялась нацистскому режиму, пряча в своем доме сотни евреев от преследований, но для Корри и ее сестры это кончилось концлагерем. Сестра не пережила заключения и умерла у нее на руках. Сама Корри оказалась на свободе благодаря канцелярской ошибке, причем всего за день до того, как заточенные вместе с ней в Равенсбрюке узницы были уничтожены. Через несколько лет после войны ей довелось встретиться с одним из самых кровавых палачей Равенсбрюка, одним из тех, кто был повинен в смерти ее сестры. Она могла плюнуть ему в лицо, могла пожелать ему смерти и проклясть его имя. Но она молилась, прося у Бога силу простить его, и даже взяла его руки в свои. Как она рассказывает, в тот момент, когда ее руки, руки бывшей узницы, сжимали руки ее бывшего надзирателя, она испытала прилив самой чистой, самой глубокой любви.