Эдгар Уоллес – Под прицелом (страница 1)
Под прицелом
Эдгар Уоллес
© Эдгар Уоллес, 2026
ISBN 978-5-0070-5234-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Эдгар Уоллес
ПОД ПРИЦЕЛОМ
Жанр: Гангстерский детектив, нуар
Атмосфера: Чикаго 1930-х годов, напряжение, роскошь и опасность, «сухой закон».
Перевод с английского: Дмитрий Корсаков
Чикаго, 1929 год
Глава 1
Тони Перелли не был «желторотым» — ни согласно собственному кодексу, ни по более строгим меркам. Стучать беспомощной полиции — это была трусость, «желтизна», но жаловаться во весь голос своим на несправедливость — вовсе нет. Предать напарника считалось низостью, но только если тот сам не сфилонил или не струсил; впрочем, даже в этом случае наводить копов на его грехи было не по-пацански. По законам чести следовало отвезти его в какое-нибудь безлюдное место и «прописать высшую меру».
Охваченные ужасом фермеры, находившие в серых утренних сумерках окоченевшие тела на границах своих угодий, могли сколько угодно впадать в истерику от такой жестокости, но факт оставался фактом: это было правосудие. Своеобразное правосудие, которое Запад и Средний Запад понимали и слишком часто поощряли.
Возьмем, к примеру, «Рыжего» Галлоуэя.
Рыжий успел перепробовать почти всё, что выходит за рамки закона. Он был «питерменом» (эвфемизм для взломщика сейфов), аферистом, налётчиком и содержателем сомнительных заведений. Из этого бурного и не слишком доходного варева профессий он перекочевал в бизнес по контрабанде спиртного, который принес ему богатство, превосходящее любые мечты, комфортную жизнь, неприкосновенность со стороны властей и дружбу «честных парней». Успех вскружил ему голову: он стал болтлив, задирист, а в довершение ко всему — начал баловаться «белым порошком».
Анджело Верона, лощеный начальник штаба, пытался его образумить.
— Послушай, Рыжий, я бы на твоем месте завязывал с этой дрянью. Тони не потерпит кокаина в нашей конторе.
Уродливое лицо Рыжего искривилось в усмешке. — Вот как?
Анджело кивнул, устремив серьезный взгляд карих глаз на слабака. — Кокаин еще никому не приносил пользы, — сказал он. — Да, на какое-то время ты чувствуешь себя важной птицей, но когда эффект проходит, ты — просто пустое место. И стоит ребятам из Главного управления прижать такого парня для допроса, как он тут же рассыпается на части. — Вот как? — Именно — так, — кивнул Анджело.
Рыжий ошивался вместе с приятелем — Мозом Лисоном, бывшим механиком из Гэри. Этих двоих объединяли низменные аппетиты; в грязи и убожестве бедных кварталов они чувствовали себя куда уютнее, чем в роскоши прибрежных ресторанов.
Именно Лисону принадлежала честь открытия, которое сыграло важную роль в жизни Тони Перелли.
Моз был беден и раболепен. Для него Рыжий был величайшим из «Больших Шишек», человеком из мира дорогих лимузинов и шелковых рубах. Он относился к своему более удачливому другу с почтением подданного перед монархом. Как-то раз за выпивкой в подпольном баре фирмы Моз, грубый телом и душой, поделился информацией и сделал предложение.
Рыжий покачал головой. — Китайские девчонки меня не колышут, Моз, — бросил он. — Слушай, тут в центре есть одна деваха, которая от меня без ума. Дочка Джо Энрико! Но я на нее даже дважды не гляну. Вот такой я человек, Моз. — Ясное дело, — поддакнул тот.
Но на Мин Ли он глянул и дважды, и трижды. Моз обычно встречал её на лестнице в том обшарпанном доходном доме, где жил сам. Она была китаянкой и была прекрасна. Миниатюрная, со стройной фигуркой и крошечными белыми руками, которые его завораживали. Кожа — словно атлас: один только взгляд на неё заставлял почувствовать её мягкость. Глаза с восточным разрезом и волосы — не иссиня-черные, как обычно у азиатов, а с мягким отливом.
При встрече он криво ухмылялся ей. Затем попробовал заговорить и не встретил сопротивления. Она была очень простой, милой и охотно шла на контакт. Ее звали Мин Ли. Ее муж был художником, причем больным. Сама она рисовала эскизы для модных журналов.
Моз был ошарашен ее искренней серьезностью и долго не мог найти лазейку для более личного подхода. Позже, когда он предложил ей поужинать в шикарном заведении в центре, она была скорее удивлена, чем обижена.
— Но мой муж болен, — ответила она. — Я никак не могу оставить его одного. — Ой, брось, детка! Я всё устрою: придет женщина и посидит с ним…
Она покачала головой. А когда он попытался нащупать её руку, руки на месте не оказалось — как и самой девушки.
После этого она начала его избегать. Он подозревал, что она специально выжидает его ухода, прежде чем отправиться на рынок. Чтобы проверить это, однажды утром он вышел пораньше и затаился в конце квартала. Вскоре он увидел её и преградил ей путь.
— Эй, ангельское личико! Что за фокусы? Бегаешь от меня?
Она была слишком честна, чтобы отрицать очевидное, и попыталась проскочить мимо, но он схватил её за руку.
— Погоди-ка!
Он мог бы наговорить еще много чего, но костлявый кулак ткнул его прямо под лопатку. Моз крутанулся на месте и столкнулся с беспощадным взглядом голубых глаз человека, которого у него были все причины ненавидеть. Сержант Харриган из Центрального управления был лаконичен и оскорбительно прямолинеен.
— Эй, ты! Оставь китайскую девчонку в покое и поведай-ка мне историю своей жизни. Ту её часть, что началась вчера в пять вечера и закончилась, когда ты завалился дрыхнуть.
Мин Ли упорхнула, как испуганный голубь, и мгновенно затерялась в толпе.
— Да господин Харриган, я понятия не имею, о чем вы, — голос Моза превратился в жалобное, монотонное нытьё.
— Кто-то выставил джентльмена неподалеку от Грант-парка: выгреб три сотни долларов и часы из кармана, а самого беднягу оставил валяться на тротуаре.
— Послушайте, господин Харриган, я лег спать в десять…
— Врешь. Тебя видели около «Ипподрома» в полночь. И у Грант-парка в девять вечера.
Последовали обыск в убогой каморке Лисона и личный досмотр самого Моза. Весь тот день он метался между полицейским управлением и клиникой, куда доставили ограбленного и избитого горожанина. Опознание не состоялось, и вечером Моза отпустили — злого, но испытавшего огромное облегчение.
Мин Ли узнала об этой истории, и это её встревожило. Умирающий художник, стенавший в своей чистой постели, ворчливо вопрошал, о чем, черт возьми, она думает и зачем готовит ему мясной суп в пятницу. Он никогда не был религиозен, пока не слег. Напротив, он придерживался самых передовых взглядов, которые настолько обесценивали священные символы божественности, что у тех едва ли оставались причины для существования. Но с тех пор как он заболел, он приказал ей уничтожить некоторые рисунки — особенно карикатуру, так забавно высмеивающую представления чикагцев о рае. А еще — все его этюды в стиле «ню» и некоторые вопиющие непристойности, украшавшие стены.
Мин Ли не радовалась и не грустила. Эти грубые наброски ничего не значили для неё. Она признавала факты как они есть, не приукрашивая и не смягчая их. Джон Уэйт был плохим художником; она никогда не считала, что в его душе таятся семена бессмертия. Его перспективы были плоскими, работа с цветом — сумбурной, у него не было чувства линии, и даже его уклон в вортицизм — последнее прибежище всех бездарных живописцев — никого не убедил.
Он был её мужчиной, вот и всё. Жизнь и судьба связали их. Этого было достаточно для привязанности, похожей на любовь, но недостаточно для преклонения. И всё же она не любила его, но уважала. И он умирал. Немецкий врач сказал: три месяца, может, четыре. Теперь к ним заходил священник, добрый человек, которого не шокировало присутствие Мин Ли; он разговаривал с ней по-человечески. Он тоже давал сроку три месяца. Были попытки отправить художника на побережье, но из этого ничего не вышло. Он яростно протестовал против благотворительности — он, годами живший на пособие своей больной матери, которую сам же и разорил. Когда он горячился, то начинал кашлять и кашлял напролет всю ночь.
Священник заходил дважды в неделю. На верхнем этаже у него был другой тяжелый больной, к тому же очень старый — Питер Мелакини, в прошлом музыкант. Он не был беден, но упорно желал умереть в той лачуге, которая была его домом. Неряшливая жена водопроводчика с первого этажа рассказала Мин Ли, что старый Питер находится под покровительством «Большой Шишки» из мира бутлегеров.
— Вы можете в это поверить, миссис Уэйт? Этот парень предлагал мистеру Мелакини роскошный дом на побережье и готов был всё оплатить! Но старик ни в какую. Нет, говорит, останусь здесь, в городе, где родился. Сумасшедший! Роскошный дом на берегу — и всё даром!
«Большая Шишка» время от времени наносил визиты. Гибкие, смуглые мужчины в отлично сшитых костюмах внезапно появлялись на улице. Глядя на них сквозь пыльные окна, вся улица приходила в приятное возбуждение. Гангстеры! Точно. Скажите на милость, ну и жизнь — палить в людей, а? Говорят, они зашибают по сотне баксов в неделю. Да-да!
Затем в улицу влетал темный автомобиль, и из него выходили трое. Один первым заходил в дом, затем сам Босс, а следом — замыкающий. Он поднимался прямиком в комнату Мелакини, забирая корзину с фруктами из рук своего подручного.