Эдгар Грант – Коллегия. Два императора (страница 13)

– Так почему же он призвал Феофана, а не передал его своим детям? – спросил отец Андрей.

– Потому и не передал, что реликвия древняя не признала его чад – ни сына Алексея, ни Анну, ни Елизавету. Пробовал он крестик этот на них надеть – и ничего. Ничего они не чувствуют. Холодный металл, говорили. Старый, ржавый. Значит, не мог Петр им такой ценный дар оставить. И сподвижникам своим, Меньшикову, Голицыну и прочим, тоже не мог. Ибо были не царской они крови. Поэтому и призвал доверенного архиепископа Феофана, с коим дружен был и дела во славу государства делал. Священный синод они вместе создавали, и устав его, и многие положения, что веры нашей касаются и по которым мы по сей день живем.

– Странно как-то. Казалось бы, детям отдать надо было столь ценную реликвию.

– Может и странно, – пожал плечами Самуил. – Только таково было решение государя. Думал он, что если реликвия эта не признает его детей, то отдавать ее им нельзя. Пропасть она может, а с ней сила ее необычайная. Ждать он повелел. Потому как припал он к мощам Александра Невского, считай, через полтыщи лет после его успения, а между этим были Дмитрий Донской, и Иван Калита, и Иван Васильевич, прозванный Грозным. Верил Петр, что каждого из них крестик признавал, и силу даровал, и предназначение. Но между ними крестик молчал десятки и сотни лет, словно выжидая, пока не появится достойный или не настанет лихолетье лютое, что породит нового устроителя земли и государства. А раз так, решил государь, то пока время не придет, у реликвии этой ценной должен быть хранитель, кто передаст ее следующему достойному правителю. Тому, чью кровь крестик признает. Этим хранителем и назначил он митрополита Феофана, верного соратника во многих делах. А после него должен быть тот, кого Феофан сочтет самым достойным. Наказал Петр Алексеич давать прикоснуться к нему всем, кто взойдет на трон или будет назван наследником престола. Тот, кого крестик признает, и будет следующим великим императором, что поднимет русское государство до невиданных высот. С тех пор эта драгоценная реликвия и передается от одного православного патриарха к другому. Так она попала ко мне. А вместе с ней и клятва, которую от имени церкви нашей дал Петру архиепископ Феофан.

– Неужто за все это время оберег этот не признал никого? Ведь до матушки шесть наследников Петра Великого занимали русский трон, – спросил Самборский и, глядя на крестик, умолк. Он удивился, что эта невероятная история с древним артефактом не вызвала у него ни тени критического сомнения. Он все воспринял на веру, как будто так и должно было быть.

– Не признал. Никого не признал. Хотя каждому из них давали возможность к нему прикоснуться.

– И матушку-императрицу не признал?

– А с чего бы ее признавать? Немка она. Нет в ней ни капли русской крови. Сдается мне, что эта древняя реликвия обладает небесной силой. И связана она, как и верил Петр, с самим Сыном божьим. Силы великие и предназначение она дает тому, в ком чувствует его кровь. В Петре Алексеевиче она ее почувствовала и узнала. И сошло тогда на него божье озаренье, чтобы он дела великие вершил. А в тех, кто занимал трон после него, видно, кровь эта очень слаба или нет ее вовсе. Вот в матушке Екатерине ее нет.

– А в наследнике престола Павле Петровиче?

– Тоже нет, – махнул рукой Самуил. – В бытность мою в синоде, лично давал ему крестик в руки и надевал во время проповеди. – Не чувствует он ничего. Видно, сильно разбавлена в нем кровушка петрова.

– История ваша, владыка, столь невероятна, сколь и печальна, – задумавшись проговорил отец Андрей. – Выходит, эта древняя реликвия не признает никого из российских государей.

– Выходит, не признает, – горестно вздохнул митрополит. – Но отчаиваться не надо. Провидение божье найдет путь к своему избранному, как нашло с Александром Невским, Дмитрием Донским и Петром Великим. Я уверен, что найдет.

– Чем я могу помочь в этом деле?

– Ты, Андрей Афанасич, духовник малолетних цесаревичей. Учишь их закону божьему и земному, языкам всяким и мудрости житейской. Ты часто видишь их, ходишь с ними на службу в церковь. Дай им прильнуть к крестику Петра. Дай и спроси, что они чувствуют.

– Так они же еще дети малые совсем. Александру едва семь годков исполнилось, а Константину и вовсе пять.

– Может, это и к лучшему. Может, невинное дитя, чей разум не замутнен делами земными, и отзовется на древний амулет. Александр первый после отца трон наследует. Ты ему этот крестик во время службы в руки и дай, а потом спроси, что он почувствовал.

– Что он должен почувствовать?

– Не знаю, – пожал плечами владыка Самуил. – Петр Алексеич говорил, что видение ему было ниспослано свыше. Видел он дела свои будущие и путь, что вел к ним. Может, что-то похожее и цесаревич тебе расскажет.

– Задал ты мне задачу, – отец Андрей задумчиво помял бритый по последней моде подбородок. – Вроде как и промысел господень, но магией все это отдает, колдовством. Если и есть сила у этого амулета, то природа ее нам неизвестна, как и свойства ее и устремления. А ну как чары на цесаревича падут или хворь какая случится? Не переживу я грех такой.

– Думается мне, что устремление у этого крестика одно – найти свою кровь и озарить ей путь к славе и величию земли русской. То доказывают благие дела, вершимые великими князьями и первым императором Всероссийским Петром Алексеичем, коим он принадлежал. А раз так, то выполняет он божье предназначение и не нам с тобой ему противиться. Все мы под богом ходим. А это, – Самуил кивнул на открытый футляр на столе. – Это его перст, указующий на избранника. Того, кто предназначение его выполнит.

– Коли так, то возьму я крестик петровский и дам прильнуть к нему цесаревичу Александру. Ну и Константину заодно.

– Вот и славно, – митрополит аккуратно закрыл футляр и подвинул его по столу к своему ученику. – Я задержусь на пару дней в столице. Как только сделаешь все, пошли мне весточку в синод.

Когда Самуил уехал, Самборский в раздумье долго ходил по кабинету, то и дело подозрительно поглядывая на лежащий на столе футляр из полированного дуба. Потом уселся в кресло, достал медный крестик и внимательно его осмотрел. На фасе – полустертый от времени, покрытый патиной грубый узор. На обороте славянской вязью выгравированы литеры. Мастер, отливший его, видно, был не очень умел. Поверхность шершавая, да и обработка по краям грубая. Словно и не кузнец его делал, а…

На этой мысли отец Андрей закрыл глаза и представил, как сам Великий князь Александр Невский в придворной кузне держит в руках еще теплую свежеотлитую заготовку. Аккуратно протирает ее тряпицей. Внимательно рассматривает. Прислушивается к себе. Потом замирает на секунду, поворачивается и поднимает взгляд на него.

Из далекого прошлого. Из небытия. Сквозь время на него внимательно смотрел Великий князь Александр Невский, заложивший основу государства российского.

– О господи. Наваждение. Как есть наваждение, – Самборский открыл глаза, положил крестик на стол и перекрестился, хотя в силу своих современных взглядов к религии относился философски.

Ему показалось, что Александр Невский смотрел на него с укоризной, словно не понимая, как он может сомневаться в силе и добрых намерениях реликвии. Этот пронзительный взгляд из прошлого вселял надежду и веру. Он устранял сомнения и пробуждал желание выполнить божье предназначение.

На следующий день отец Андрей взял крестик Петра на занятие по богословию с цесаревичами.

Занятие проходило во дворце в специальном учебном кабинете в присутствии немецкого гувернера, постоянно находившегося при малолетних царственных особах. По обыкновению, открыв молитвенник, отец Андрей начал читать псалмы, а потом не спеша объяснять их смысл. Александр слушал внимательно, а вот пятилетний Константин быстро потерял концентрацию, начал вертеть головой и нетерпеливо елозить на стуле.

– Ну все, чада. Нужно сделать короткий перерыв, – решил духовник и обратился к гувернеру. – Генрих, любезный, ты поди пройдись с Костенькой по саду, а я с Александром Павловичем через минуту к тебе присоединюсь.

– Я тоже хочу по саду, – надув пухлые губки, пробормотал наследник престола, слезая со стула.

– Чуть позже. Мы с тобой должны еще повторить «Отче наш», а то матушка-императрица попросит тебя его прочитать, а ты все еще сбиваешься. Вот она сердиться будет.

– Ладно, – Александр снова залез на стул и бросил взгляд в открытое окно, за которым располагался дворцовый парк.

– Тогда повторяй. Но в начале возьми вот это, – Самборский открыл шкатулку и подал цесаревичу медный крестик.

– Ла-адно, – со скучающим видом протянул тот, взял в руки крестик и замер, будто завороженный.

– Что? – настороженно спросил духовник. Но Александр молчал. Только брови его начали совсем не по-детски сдвигаться к переносице, выражая то ли суровость, то ли недовольство. – Что ты чувствуешь? – еще раз спросил Самборский.

– Ай! – цесаревич бросил крестик на стол и удивленно посмотрел на наставника. – Он горячий.

Опасливо оглянувшись на дверь, у которой с безразличным видом стояла пара лакеев, отец Андрей накрыл крестик своей ладонью. Металл был холоден и бездушен.

– Что ты почувствовал? – еще раз тихо спросил он.