Эдгар Берроуз – Тарзан. Том 5 (страница 41)

Человек-обезьяна опасался, судя по месту падения и азимуту полета, что аэроплан потерпел аварию среди почти непроходимой местности, огражденной засушливой, безводной и пустынной территорией, вдали от плодородной долины, окруженной горами, с питающим ее бассейном реки.

Авария произошла к востоку от этой благодатной долины. Он сам пересек то сожженное солнцем необитаемое пространство и по собственному опыту знал, как малы были его шансы на возможность спасения, и какие усилия он сам должен был приложить, чтобы не быть побежденным неумолимой природой этих мест. Никогда более слабый, чем он, человек не смог бы преодолеть безжизненный островок каменной пустыни. Тарзан ясно вспомнил выбеленные временем кости давно умершего воина на дне отвесного ущелья, оказавшегося всего лишь ловушкой для него. Он видел кованый шлем из бронзы тонкой работы и разъеденный ржавчиной меч, древнюю аркебузу — бесполезное свидетельство огромной силы и воинственности того, кто когда-то так неудачно наряженный и жалко вооруженный добрался до Центральной Африки. Перед его глазами представал облик обаятельного юноши-англичанина, хрупкая фигурка девушки ни на минуту не оставляла его мысли. Они попали в ту же роковую западню, в которой нашел свою смерть этот силач из былых времен, который, не в состоянии избегнуть своей судьбы, долго и мучительно умирал там, раненый или, вероятно, разбившийся, а даже, возможно, и убитый кем-то, кто сумел уйти из тех зловещих мест.

Наблюдательность Тарзана подсказала ему, что самолет упал именно там. Если люди получили ранения при падении, надежды застать их в живых нет. Все же оставался шанс, что пассажиры самолета, возможно, совершили посадку без серьезных повреждений, и, надеясь на эту слабую вероятность, Тарзан двинулся в путь, заведомо зная, как будет трудна дорога, чреватая многими тяжкими испытаниями, невероятными опасностями и громадным риском. Но он отметал сомнения, утвердившись в своей попытке снова спасти этих двоих.

Тарзан прошел уже, пожалуй, милю, когда его изощренный слух уловил звук легкого топота вдоль охотничьей тропы впереди него. Все нарастающий, он говорил о том, что, кто бы его ни производил, он двигался в его направлении, и двигался быстро. Не прошло много времени, как обостренное чутье человека-обезьяны убедило его в том, что топотали по тропинке быстрые копытца Бары-оленя’ спасающегося от кого-то. Сложно были запутаны в характере Тарзана признаки человека и зверя. Длительный опыт учил его, что тот бежит лучше или идет быстрее, кто хорошо поел и ищет воду. Редко ошибаясь, Тарзан мог отличить быстрый бег зверя, вышедшего на охоту от поступи спешащего на водопой или убегающего от погони. Это была в нем, пожалуй, основная звериная черта. Наследственные качества английского джентльмена, чувства, побуждаемые самыми гуманными мотивами, таились в диком звере, замершем в укрытии в густых зарослях, готовом совершить прыжок на приближающуюся добычу.

Поэтому, когда Бара подбежал поближе, уверенный, что ушел от когтей Нумы и Шиты, страх, охвативший оленя, и последовавшая за этим поспешность были плохими советчиками. Бара не почуял, что другой, не менее грозный, враг лежит в засаде, поджидая его. Когда олень поравнялся с человеком-обезьяпой, смуглая тень метнулась из укрытия в кустах, сильные руки обхватили шею молодого оленя и мощные зубы погрузились в нежное мясо. Сплетаясь, эти двое покатились по тропе, и через минуту человек-обезьяна встал, водрузил ногу на добычу и издал победный клич обезьяны-самца.

Как ответный вызов, до ушей человека-обезьяны донесся вдруг рев льва, страшно сердитый рев, в котором Тарзан отметил ноту удивления и страха. В характере обитателей джунглей, как и в характере их более просвещенных собратьев, принадлежащих к роду человеческому, определяющая черта — любопытство — хорошо развита. Не был лишен любопытства и Тарзан. Своеобразная нотка в реве его исконного врага вызвала в нем желание исследовать причину страха Нумы, и поэтому, перебросив тушу оленя через плечо, человек-обезьяна быстрым шагом отправился туда, откуда донесся рык, по нижним ярусам джунглей. Звук раздавался с тропы — вдоль нее-то Тарзан и передвигался с некоторой осторожностью.

По мере того, как расстояние сокращалось, звуки нарастали: это указывало на то, что очень сердитый лев находится где-то поблизости. Вдруг там, где гигантские деревья джунглей простирали свою тень на охотничью тропу, по которой прошли бесчисленные ноги и утоптали ее за долгие века, Тарзан увидел хитро замаскированную западню для львов. В этой яме сидел и пытался вырваться на свободу красавец-лев, такого даже Тарзан-обезьяна до этого дня никогда не видел. Это был могучий ^зверь. Он глянул на человека, крупный, мощный и молодой, с огромной черной гривой и шерстью, значительно более темной, чем Тарзан когда-либо встречал у львов на юге Африки, в темной глубине ямы она выглядела почти черной. Черный лев!

Тарзан балансировал на грани желания освободить Нуму и посмеяться над своим плененным врагом. Но он не мог не восхититься красотой великолепного зверя. Какое чудесное создание! По сравнению с этим красавцем-хищ-ником любой лесной лев производил впечатление незначительного! В яме-ловушке сидел поистине тот Нума, что достоин звания царя зверей. При первом взгляде на огромную чудную кошку человек-обезьяна уже знал, что не нотки страха слышал он в том первоначальном реве. Удивления — возможно, но громоподобные аккорды, издаваемые мощной глоткой черного льва, не содержали страха.

Вместе с возрастающим восхищением к Тарзану пришло чувство жалости к незавидному положению огромного царственного зверя, тщетно пытавшегося выбраться из ловушки. Тарзану захотелось не оставить безнаказанными негодяев-Гомангани, заманивших такого красавца в яму.

Зверь был его врагом, но он был меньшим врагом человека-обезьяны, чем те чернокожие, хотевшие мучить его перед тем как сожрать. Тарзан-обезьяна имел преданных друзей и претендовал на прочную дружбу многих представителей разных племен африканских туземцев; но были и другие, с угрюмым и злобным характером, повадками выродков — на них он смотрел с чувством брезгливого презрения. Конечно, к таким относились и людоеды племени Вамабо.

Какое-то мгновение Нума-лев свирепо взирал на обнаженного человека-зверя, сидевшего на ветке дерева над ним. Упорно эти желто-зеленые глаза сверлили взглядом ясные глаза человека-обезьяны, а когда чувствительные ноздри хищника уловили запах свежей крови Бары-оленя, взор жадно устремился на тушу, переброшенную через смуглое плечо, а из глубины гортани черного льва вырвался тихий визг.

Тарзан-обезьяна улыбнулся. Безошибочно, как будто это было сказано человеческим голосом, лев взмолился: «Я голоден, даже больше чем голоден, я умираю от голода». Человек-обезьяна, взглянув вниз на льва, улыбнулся своей загадочной улыбкой, а затем перебросил тушу с плеча на ветку и, вытащив нож, принадлежавший еще его отцу, отрезал сочный кусок от окорока. Вытерев окровавленное острие о гладкую шерсть Бары, вложил нож o6paтно в ножны. Нума с приоткрытой пастью, истекающей слюной, уставился на соблазнительное мясо. Лев снова заскулил, а человек-обезьяна, улыбнувшись ему, поднес ко рту сочащийся кровью кусок своими сильными смуглыми руками и погрузил острые зубы в нежное мясо.

В третий раз Нума-лев издал тонкий жалобный визг, после чего печально и с отвращением покачал головой. Тарзан-обезьяна взял остатки туши Бары-оленя и сбросил их вниз в яму, под ноги голодающему льву.

— Старая баба,— пробормотал человек-обезьяна.— Тарзан превратился в старую бабу. Он сейчас мог бы запросто проливать слезы, потому что убил Бару-оленя. Он не может видеть Нуму, своего врага, голодным. Сердце Тарзана превращается в воск, когда он сталкивается с изнеженными созданиями цивилизации. Все же человек-обезьяна довольно улыбнулся. Он не сожалел, на самом деле, что поддался велению добрых чувств.

Отрезая куски от своей добычи и с наслаждением глотая пищу, он наблюдал за всем, что происходило внизу. Тарзан видел, с какой жадностью Нума поглощает мясо. Он отметил с возрастающим восхищением прекрасный экстерьер зверя, а также не мог не подивиться хитрому устройству западни.

У обычных ям для львов, с которыми Тарзан был знаком, имелись столбы, установленные на дне, на их острия беспомощный лев напоролся бы. Но эта яма была сделана не таким образом. Здесь короткие столбы были установлены с промежутком около фута вокруг стен ближе к верху, их заостренные концы склонялись вниз, поэтому лев упал в яму, не повредив себя, но зато и не мог выскочить, так как каждый раз, когда он пытался это сделать, его голова натыкалась на острый конец столба, свисающий сверху.

Было очевидно, что цель людоедов Вамабо заключалась в том, чтобы поймать льва живым. Это племя не общалось с белыми людьми, насколько это было известно Тарзану. Некоторые племена ловят зверей для зверинцев в больших городах. Намерения же туземцев Вамабо, вероятно, заключались в желании запугать зверя до полусмерти, чтобы потом для своего удовольствия убить его и неторопливо наслаждаться его агонией и смертью.

Накормив льва, Тарзан задумался о дальнейшей судьбе хищника. Ему пришло в голову, что все его предыдущие действия окажутся бесполезными, если он оставит зверя на расправу чернокожим, а затем он подумал, что мог бы извлечь большое удовольствие, расстроив планы злобных каннибалов. Нельзя предоставить Нуму его собственной участи. Но как освободить его? Если убрать два столба из ямы, места осталось бы достаточно для того, чтобы лев мог выпрыгнуть — яма не была глубокой, однако, какая гарантия у Тарзана, что Нума не выпрыгнет, как только откроется вход к свободе, прежде чем человек-обезьяна добежит благополучно до деревьев?