Эдгар Берроуз – Тарзан. Том 5 (страница 40)
Лицо Тарзана омрачилось. Без единого слова он подхватил ее и усадил на место позади англичанина.
Выражение боли и страдания появилось на лице Берты Кирчер.
Мотор взревел — и через минуту самолет с двумя пассажирами поднялся в воздух и взял курс на восток.
В середине луга стоял человек-обезьяна и задумчиво глядел вслед самолету.
— Как плохо, что она немка и шпионка,— шептал он про себя.— Ее так трудно наказать.
Глава 14
ЧЕРНЫЙ ЛЕВ
Нума-лев был голоден. Он пришел из пустынной земли на востоке в изобильные края, и хотя был молод и силен, осторожные травоядные умудрялись избегать его могучих клыков, удирая каждый раз, когда он пытался на них напасть.
Нума-лев был голоден и очень свиреп. В течение двух дней он ничего не ел и сейчас охотился, пребывая в отвратительном настроении. Нума больше не издавал рева, объявляя всему миру, что вышел на охоту. Он двигался молча и угрюмо, мягко ступая, чтобы сломанная веточка не выдала его присутствия чуткой добыче — цели его охоты.
Легкий ветерок, пробиваясь сквозь заросли в джунглях, доносил до ноздрей нетерпеливого плотоядного сильный запах оленя, возбуждая и без того алчный аппетит.
Этот запах доводил пустую утробу льва до терзающей боли. Все же Нума не позволял себе, чтобы желание утолить голос побудило сделать преждевременное движение, такое, какое недавно лишило его сочного мяса Пас-со-зебры.
Ускорив свое движение, но не суетясь, он следовал по извилистой тропе, как вдруг впереди, там, где тропа заворачивала за ствол огромного дерева, он увидел молодого самца-оленя, медленно движущегося впереди него. Ветер дул от Бары-оленя к Нуме, и бедная жертва не подозревала о страшном соседстве.
Нума смерил расстояние до добычи своими зоркими глазами, горящими теперь, как два огромных топаза, желтым огнем на его породистой оскаленной морде. Он мог убить — на этот раз мог! Один устрашающий рев парализовал бы бедное животное впереди. Минутная пассивность оленя, единственный точный прыжок со скоростью молнии — и Нума-лев будет рвать клыками дымящееся мясо. Нервный хвост медленно извивался от нарастающего нетерпения, и вдруг резко вытянулся и напрягся. Это было сигналом к нападению.
Вокальные данные молодого льва были прекрасны. Раздался громоподобный рев, когда, как молния с чистого неба, Чита-пантера прыгнула на тропу между Нумой и оленем.
Шита нанесла замыслам льва сокрушительный удар. С первым же промельком ее пятнистого тела сквозь листву, свисавшую над тропой, Бара, обернувшись, кинул испуганный взгляд назад — и его как ветром сдуло.
Рев, долженствующий парализовать бедную жертву, вырвавшийся из глубокой глотки огромной кошки, перешел в сердитый рык, кипящий яростью против досадного вмешательства дерзкой,Шиты, посмевшей отнять у Нумы добычу, и удар, предназначавшийся Баре-оленю, обрушился на пантеру. Но и здесь Нума был обречен на разочарование, так как при первых звуках устрашающего рева,Шита сочла лучшей доблестью вспрыгнуть на стоящее рядом дерево.
Через полчаса Нума был окончательно разъярен, и тут он неожиданно учуял запах человека. До этого гроза джунглей пренебрегал неприятным мясом, презирая человека как добычу. Такое мясо годилось в пищу только для старых, беззубых и дряхлых кошек, для тех, кто не мог больше охотиться на быстроногих травоядных.
Бара-олень, Хорта-кабан и лучшая добыча из них — осторожная мясистая Пассо-зебра — вот кто был прекрасной пищей для молодых, сильных и проворных львов. Но Нума был голоден — голоднее, чем когда-либо за все свои короткие пять лет жизни.
Что из того, что он молод, силен, хитер и свиреп?
Перед лицом голода, который всех стрижет под одну гребенку, он был равен старому, беззубому и дряхлому зверю. Его брюхо кричало, громко кричало от боли, и его пасть истекала голодной слюной в тоске по любому мясу. Зебра, олень или человек — какое значение это имело сейчас — только теплое мясо, красное от горячего сока жизни! Даже Данго-гиена, пожиратель и падали, и требухи, в этот момент показался бы лакомым кусочком для Нумы.
Великий лев знал привычки и слабости человека, хотя до этого никогда не охотился за человеческим мясом. Он знал ненавистных Гомангани, самых медлительных, самых глупых и самых беззащитных тварей. Они не знали ни леса, ни звериных хитростей. Подкрадываться при охоте на человека не было необходимости. Но у Нумы после стольких неудач не было ни желания выжидать в засаде, ни терпения — человек просто не заслуживает этого из-за своей беспомощности и беззащитности в джунглях.
Ярость льва терзала его почти с такой же силой, с какой пустые кишки терзал нестерпимый голод, и теперь, когда чувствительные ноздри сказали ему о свежем следе человека, он, склонив голову, издал громогласный рев и быстро припустил, стараясь не производить шума, по тропе к намеченной добыче.
Великолепный и ужасный, по-рыцарски небрежный к своему окружению, царь зверей крался по тропе. Естественная осторожность, унаследованная всеми существами, живущими среди дикой природы, покинула его. Чего ему, грозе джунглей, опасаться? Какая необходимость в осторожности может быть в охоте на человека? И поэтому лев не распознал опасности. Более осторожный и опытный Нума, наверное, не попался бы так глупо. Треск веток и шорох падающей земли поведали Нуме о чрезмерной легкомысленности. Он стремительно рухнул в хитро придуманную яму-ловушку — ее вырыли туземцы из племени Вамабо специально для этой цели в середине звериной тропы.
Тарзан-обезьяна стоял посередине луга, наблюдая за тем, как самолет уменьшался до минимальных, игрушечных размеров на восточной стороне небосклона. Он испустил вздох облегчения, увидев, как самолет благополучно поднялся в небо с британским офицером и Бертой Кирчер на борту. В течение нескольких недель Тарзан чувствовал стесняющую его ответственность. В этой дикой местности, где полная беспомощность, останься они одни, превратила бы этих людей в легкую добычу для хищных животных или жестоких людоедов племени Вамабо, Тарзан не мог не ощущать беспокойства за судьбу соплеменников, хотя женщина и была, как он думал, его кровным врагом.
Тарзан-обезьяна любил не связанную ничем свободу, и теперь, когда эти двое были уже в безопасности,— с его плеч свалилась гора всей тревоги и вынужденных забот. Он вздохнул с облегчением и почувствовал, что может продолжать свое путешествие к западному побережью, туда, где давно ждет наследника хижина его умершего отца.
И все же, стоя на лугу и наблюдая за маленькой точкой в небе, он был печален. Из его груди вырвался еще один тяжелый вздох — это не был вздох облегчения, а скорее выражение странного, мучительного чувства — его Тарзан не ожидал испытать когда-либо еще. В этом он сейчас не хотел сознаться даже самому себе. Было невозможно, чтобы он, воспитанный джунглями, отвергший общество людей, чтобы вернуться к своим любимым зверям и первобытной природе, мог бы почувствовать что-нибудь похожее на утрату после того, как летящий в воздухе самолет становился все меньше и меньше. Однако все гак и было чувство одиночества захлестнуло Тарзана, когда он остался один.
Лейтенант Гарольд Перси Смит Олдуик нравился Тарзану, но женщину — он знал ее, как немку и шпионку — человек-обезьяна ненавидел, правда, в сердце своем он не находил желания ее убить, хотя и поклялся убивать всех гуннов. Тарзан относил эту слабость к тому обстоятельству, что ненавистная немка была женщиной, правда, его скорее беспокоила явная несообразность такой ненависти к ней и неоднократно возникавшее желание спасать ее, когда Берте Кирчер угрожала опасность. Он приходил к ней на помощь даже с риском для своей жизни.
С раздражением тряхнув головой, Тарзан вдруг круто повернулся лицом к западу, как бы отвернувшись от быстро удаляющегося самолета. Этим самым он вырвал из своей памяти мысли о его пассажирах. У края луга он остановился. Огромное дерево вырисовывалось прямо перед ним, и как бы движимый внезапным и непреодолимым импульсом, он прыгнул на ветку и с обезьяньим проворством помчался вверх к вершине, к самым тонким ветвям верхушки, какие только могли его выдержать.
Там, легко балансируя на качающейся ветке, он глазами разыскал на восточном горизонте маленькую точку — самолет, уносящий от него последних людей его расы, дружественно к нему настроенных, в чем-то подобных ему. Увидит ли он когда-нибудь их еще?
Его зоркие глаза продолжали следить за летящим и набирающим скорость воздушным кораблем. Несколько секунд он смотрел за удаляющимся аэропланом и вдруг увидел, как точка нырнула вниз. Падение казалось вечным для наблюдателя. Тарзан понял, как высоко в небе летел самолет до того, как начал падать и исчез из поля зрения. Скорость движения к земле, казалось, вдруг уменьшилась, но самолет все еще падал быстро, под острым углом, наконец, он исчез из виду за дальними горами.
Полминуты человек-обезьяна отмечал дальние ориентиры, по которым, как он считал, можно определить место падения самолета, и как только окончательно уверился в том, что эти люди снова в беде, сработало унаследованное от предков чувство долга по отношению к себе подобным и заставило его еще раз отменить свои планы и заняться поисками пути туда, где белые люди потерпели катастрофу, в надежде помочь им спастись.