Эдгар Берроуз – Тарзан. Том 4 (страница 119)
— Нужно побыстрее навести порядок в городе,— сказал Тарзан.— Через час я должен быть в Каструм Маре.
Легионеры, посланные Прокусом, вернулись в большом волнении.
— Сублатус мертв! Фастус мертв! — воскликнули они.— Варвары зверски убили их. Все комнаты наверху полны изувеченных тел сенаторов и консулов.
— Что же, в живых никого не осталось? — бледнея спросил Прокус.
— Да,— подтвердил легионер.— Правда, мы осмотрели не все покои. В дальних комнатах люди забаррикадировались от чернокожих варваров. Мы сообщили им, что опасность миновала, и они сейчас спустятся в тронный зал.
Меж двумя рядами воинов двигались по коридору уцелевшие патриции. У мужчин были окровавленные лица, а одежда свисала клочьями, женщины были растрепаны, на их побледневших лицах ясно читался перенесенный ужас. Дети, всхлипывая, жались к матерям.
Впереди шествовал Деон Сплендидус. Далекта, увидев отца, вскрикнула с облегчением и радостью. Она бегом бросилась к нему навстречу, прижалась к его груди и расплакалась от пережитого волнения.
Тарзан просиял, увидев старого сенатора. Он поднялся с трона и протянул Деону Сплендидусу руку для пожатия.
— Цезарь мертв,— сказал Тарзан.— Но кто-то должен облачиться в пурпурную мантию.
Один из гладиаторов закричал, потрясая копьем:
— Да здравствует Тарзан! Да здравствует наш новый цезарь!
Толпа сразу же: подхватила этот крик. Тарзан, улыбнувшись, покачал головой. Он поднял руку, требуя внимания. Крики смолкли.
— Нет,— сказал Тарзан.— Я не смогу быть вашим императором. Есть человек, которому я с удовольствием вручу багряную мантию и императорский жезл, при условии, что он сдержит обещание, данное мною варварам окрестных деревень. Он повернулся к старому сенатору, стоящему рядом с троном.— Деон Сплендидус! Обещаешь, что варвары, населяющие деревни империи, будут пользоваться всеми правами и свободами римских граждан?
Старик величаво кивнул в знак согласия.
— Обещаешь, что юноши и девушки с черным цветом кожи не будут больше обращаться в рабство, а воины из деревень не станут умирать в боях на арене для забавы городской черни?
— Обещаю,— последовал ответ.
— Тогда прими пурпурную мантию и золотой жезл и займи место на троне, которое тебе отныне будет принадлежать по праву. Будь справедливым и великодушным цезарем, и имя твое прославят в веках благодарные подданные.
Деон Сплендидус, склонив седую голову, торжественно принял из рук Тарзана знаки императорского величия.
Глава 21
СМЕРТЬ ТИРАНА
Ежегодный триумф Валидуса Августа, императора Востока выглядел намного беднее по сравнению с аналогичными празднествами в честь Сублатуса во враждебном Кастра Сангвинариусе, хотя божественный цезарь Валидус был весьма рад, что прикованный к его колеснице варвар придает церемонии некую пышность, соответствующую важности момента. Эта мысль наполняла тщеславную душу императора крошечной империи ликованием.
Эрих фон Харбен посмеивался в душе над непомерными притязаниями на величие злополучного императора. Смеялся бы он и сейчас, если бы не серьезность положения, в котором он очутился. Эрих мерил длинными ногами пыльные версты дороги и под скрип огромных деревянных колес размышлял о тирании.
Ни один из пленных, прикованных к триумфальной колеснице Валидуса Августа, не находился в столь отчаянном положении. Они были в своем мире, в своем времени и не ощущали так болезненно нелепость ситуации. Им не приходили в голову мысли об отряде десантных войск или эскадроне улан, способных в считанные секунды захватить всю империю, не понеся никаких потерь. Мысли об ограничении императорской власти были тщетными и только бередили душу. Бесполезно было задумываться над тем, что любой мэр европейского города командовал куда более многочисленными силами, чем этот жалкий императоришка.
Бесспорным оставался тот факт, что высшим главой в Каструм Маре оставался Валидус Август, и не было никакой силы, способной потребовать у него объяснений по поводу грубого обращения с гражданином суверенного государства, государства, способного в мгновение ока, без всякого напряжения справиться со всей армией, подвластной Валидусу Августу.
Торжественное шествие, проплыв по пустынным улочкам, наконец закончилось. И Эриха фон Харбена вновь водворили в камеру, которую он занимал вместе с Маллиусом Лепусом.
— Ты быстро вернулся,— приветствовал друга молодой патриций,— ну и как тебе торжественное шествие в честь нашего Валидуса Августа?
— Унылое зрелище,— ответил фон Харбен.— Да и не только я так думаю, судя по реакции горожан на это шествие.— Он помолчал немного и после спросил:— А игры тоже будут жалкими и убогими?
— Ну, что до игр,— ответил Лепус,— то, конечно, разгуляться не на чем. Преступников у нас почти нет, рабы покупные и весьма дороги. Никто не хочет губить их на арене. Наловят, наверно, диких зверей и стравят их между собой. Да еще ты да я...
— Как? — задохнулся от удивления Эрих фон Харбен.— И мы будем драться? С кем же?
— Да друг с другом. Может, в соседних камерах тоже есть заключенные, так и с ними. Валидус Август приберегает политических узников к торжествам в свою честь, дабы обратить их в гладиаторов и позабавить чернь. Может, кроме нас, еще кого-нибудь схватили. Вот и будут обеспечены кровавые забавы. Мы и наши рабы перебьем друг друга на потеху толпе.
— Но если мы победим и останемся живы, нам будет дарована свобода?
— Мы не победим. Об этом позаботится Фупус, можешь быть уверен.
— Но ведь такой конец ужасен!
— Ты боишься смерти?
— Отнюдь,— ответил фон Харбен.— Я думаю о Фавании.
— Хорошо бы подумать о нас,— сказал Лепус.— Моя дорогая кузина счастлива была бы умереть, нежели выйти за Фупуса.
— Я чувствую себя таким бессильным,— сокрушался фон Харбен.— Нет друзей. Все в заточении и в изгнании. Даже верного слуги нет. Где-то мой Габула?
— О! А я вспомнил, его как раз утром искали. Стражник так громко выкрикивал его имя, пока ты шествовал по городу, прославляя Августа своим униженным видом. В нашей темнице поднялся переполох. Исчез твой Габула. Негров содержат в общей камере, а там ветхие стены из рыхлого камня. Сырость подточила их. Он проделал дыру, которую до него начали рыть крысы, и сбежал. Его хотели вместе с другими пленными рабами отправить подметать арену и не нашли. Сокамерники рассказали, что он тихо всю ночь возился в углу. В общем, твой Габула на свободе, но его ищут.
— Как хорошо! — воскликнул фон Харбен.— Я чувствую себя лучше уже при одной мысли, что преданный мне человек не подвергнется жестокой участи. Куда, как ты думаешь, он может податься?
Каструм Маре плохо охраняется вдоль берега, но само озеро кишит крокодилами. Они сто очков дадут вперед любой охране. Скорее всего, твой Габула прячется в негритянских лачугах на городской окраине. Там беглецу всегда дадут приют и укрытие. Может, он пробрался в дом к Септимусу Фаванию...
— Мне бы хотелось быть уверенным, что славному парнишке удастся покинуть Затерянную долину и вернуться домой, к своему народу.
Лепус с сомнением покачал головой.
— Боюсь, что это невозможно,—сказал он.— Ты вот спустился с отвесной скалы, но подняться наверх тем же путем вряд ли бы смог. Ведь так? А другой дороги из Каструм Маре во внешний мир нет. Нужно переплыть озеро, идти лесом, пересечь границу Западной империи... И если беглеца не съедят крокодилы, то наверняка схватят лесные варвары и доставят ко двору Сублатуса. Предположим даже, что судьба и боги будут милостивы к твоему Габуле, и он минует хижины варваров и доберется до прохода в скалах, ведущего через горы. Там его непременно остановят легионеры Сублатуса. Они бдительно охраняют дорогу во внешний мир. Нет, твоему Габуле бежать не удастся.
Время летело быстро, даже, по мнению Эриха фон Харбена, слишком быстро. Не успели друзья оглянуться, как забрезжил рассвет сквозь щели тюремных стен, и в камеру явилась стража. С узников сняли кандалы и повели на арену.
Стадион был набит людьми. Ложи патрициев тоже были полны. Надменный император Востока сидел, закутавшись в пурпурную мантию, и озирался по сторонам, надутый, как индюк.
Септимус Фаваний тоже присутствовал на празднестве. Он сидел в своей ложе, понурив седую голову, рядом с ним были жена и дочь. Лица обеих женщин носили следы слез.
Фавания подняла глаза и увидела, как решетчатые двери тюрьмы под трибунами стадиона распахиваются и из них выходят, щурясь на солнышко, ее брат и тот, кого она полюбила всем сердцем, милый, долговязый германский варвар. Девушка вздрогнула, слезы сами собой хлынули из ее прекрасных глаз.
Кроме Маллиуса Лепуса и Эриха фон Харбена, на арену вышли еще человек двадцать опальных патрициев и их слуг. Кроме того, к битве готовилась пара дюжин профессиональных гладиаторов, грубых и жестоких людей, чьей профессией было убивать и умирать на арене. Из них особой наглой дерзостью выделялся один — белый борец, сохранявший за собой чемпионское звание и тем самым жизнь последние пять лет.
Если у народа Каструм Маре был кумир, то этим кумиром являлся белый гладиатор. Его встретили взрывом аплодисментов.
— Клавдий Тарус! Клавдий Тарус! — скандировала толпа.
Эрих фон Харбен некогда был очарован историями о спортивных играх античного Рима. Он часто представлял себе такую картину: Колизей заполнили тысячи людей. Он с гладиаторским мечом застыл на белом песке арены. У его ног — поверженный враг. Как далеки от реальности были картины, созданные буйным воображением! Народ в этих мечтах был чем-то вроде фона, цветовым и звуковым оформлением честолюбивых фантазий мечтателя. Когда на белом песке воображаемой арены происходило нечто, достойное восхищения, зрители затихали, потом они нужны были для того, чтобы разразиться аплодисментами или опустить вниз большой палец руки — приговорить к смерти врага героя. Лиц их фантазия не предусматривала. Ни лиц, ни глаз, ни разинутых в вопле ртов, ни острого запаха потных, не совсем чистых тел. А между тем наяву хохочущие, свистящие и улюлюкающие трибуны выглядели омерзительно. Песок на арене тоже не дотягивал до воображаемого. Он был серый, свалявшийся, и весь усеян огрызками, ореховой скорлупой, кое-где поблескивали плевки. В общем, на таком песке ни побеждать, ни погибать не хотелось.