Eburek – Зависть (страница 8)

Инвидия слушала, и внутри у неё всё медленно закипало. Этот голос. Эта интонация. Эта смесь подобострастия перед чужим, заграничным успехом и злобного, мелкого желания этот успех обесценить, найти в нём грязь, опошлить. Это был голос её детства. Голос, который комментировал все успехи соседей, родственников, знакомых. Который учил: если у кого-то что-то есть, а у тебя нет – это несправедливо. И либо ты должен это заполучить, либо доказать, что это – дерьмо, и тебе не нужно.

И самое страшное – она слышала этот голос в собственной голове. Каждый день. Когда смотрела на сумку Кати, на серьги Лики, на проект Марьи. Это был тот же самый голос. Только одетый в более дорогие слова, но с той же ядовитой сутью.

– Может, они просто любят друг друга, мам, – сказала она слабо, просто чтобы что-то сказать.

– Любят! – фыркнула мать, отодвигая тарелку. – В их-то возрасте? Да брось ты. Это всё расчёт. С одной стороны – деньги и Лондон, с другой – молодая, хоть и не красавица, да ещё и с нашей пропиской, чтобы вид на жительство получить. Всё, бизнес. А любовь… любовь она для сказок. Вот как вы с Алёшей – это другое дело. Вы свою жизнь вместе строили, с нуля. Это ценно. Хотя… – она снова посмотрела оценивающе на дочь, – ты бы хоть принарядилась как следует. Волосы подкрасить, маникюр сделать. Мужики они любят, чтоб ухоженная была. А то Алёша, он хоть и хороший, но мужчина он… глазастый. Мало ли что вокруг бегает.

Это было уже слишком. Инвидия встала, отнесла тарелку к раковине.

– У нас всё в порядке, мам. Не надо.

– Ладно, ладно, не кипятись. Я же из заботы, – обиженно сказала мать, тоже вставая и начиная мыть посуду. – Я же твоя мать, мне тебя жалко. Вижу, устала ты, замученная вся. Работаешь, крутишься, а жить-то когда? Вот Аллочка та теперь заживёт. В Лондоне…

Инвидия вышла из кухни в комнату, которая когда-то была её детской. Сейчас здесь стояла тахта для гостей, но на стенах ещё висели её старые постеры, застеклённые книжные полки были забиты учебниками и подростковыми романами. Она села на тахту, закрыла глаза. В ушах гудело. Ей было физически плохо. От запахов, от голоса матери, от этого ощущения, что время здесь остановилось, а вместе с ним остановилась и какая-то часть её самой. Та самая часть, которая всё ещё верила, что можно быть счастливой просто так. Не потому что ты лучше других, живешь в Лондоне или носишь Harry Winston. А просто потому что ты есть, и тебя любят, и за окном – твой город, пусть и не идеальный.

Но здесь, в этой квартире, такая мысль была ересью. Здесь ценность измерялась только в сравнительных категориях. «Аллочка вышла за англичанина, а ты – за нашего архитектора». «У соседки сын машину новую купил, а ты на метро ездишь». «Племянница в Дубай на отдых полетела, а ты в Крым». Всё, всё, всё было предметом бесконечного аукциона, где разыгрывались лоты под названием «Чья жизнь удачнее».

Инвидия подошла к окну, отодвинула плюшевую штору. Во дворе дети кричали, гоняя мяч. Женщина вешала бельё на растяжках между деревьями. Старик на лавочке кормил голубей. Простая, бедная, но какая-то… настоящая жизнь. Жизнь без фитнес-клубов «Рельеф», без Святославов, без необходимости каждую секунду кого-то догонять.

И вдруг она с ужасом осознала: она презирает эту жизнь. Она боится её. Она сделала всё, чтобы сбежать отсюда, в мир стеклянных «Кубиков» и кашемировых водолазок. Но сбежав, она не обрела покоя. Она просто перенесла сюда, в свою новую жизнь, те же самые правила – правила социальной биржи, где цена твоей личности определяется курсом чужих достижений. Мать завидует соседке с дочерью в Лондоне. А она завидует Лике с серьгами и Кате с сумкой. Разница лишь в масштабе и в валюте. Суть – одна.

– Ида, иди чай пить! С вареньем, малиновым, сама варила! – позвала мать с кухни.

Инвидия медленно пошла на зов. За чаем мать продолжила свой монолог – теперь о том, как у племянницы мужа (очень дальнего родственника) бизнес пошёл в гору, и они квартиру в центре купили. «И ведь без образования, представляешь? А у тебя два высших, и всё никак…»

Она слушала, кивала, изредка вставляя «да», «конечно». А внутри росла тихая, ледяная ярость. Ярость на эту квартиру, на этот запах лаврового листа, на этот голос, который нашептывал ей с детства, что она недостаточна. Что мир делится на победителей и проигравших. И что нужно любой ценой оказаться среди первых, иначе тебя сомнут, осмеют, «люди» не простят тебе твоей неудачи.

Но ярость была направлена и на себя. Потому что она усвоила урок. Усвоила слишком хорошо. Она стала продуктом этой системы. И теперь, имея гораздо больше, чем её мать когда-либо мечтала, она была несчастнее. Потому что аппетит, разбуженный сравнением, рос быстрее, чем её возможности.

Она уезжала через два часа, отговорившись делами. Мать сунула ей в сумку банку варенья и пару котлет в контейнере. «Дома поешь, домашнего. Экономь хоть на еде». На пороге она обняла дочь сухими, костлявыми руками и прошептала на прощанье: «Ты у меня умница. Только смотри там… Не высовывайся лишний раз. И с Алёшей… будь умнее. Создавай уют. Мужчины это любят».

Инвидия кивнула, поцеловала мать в щёку и почти побежала вниз по лестнице. Ей нужно было на воздух. Нужно было стряхнуть с себя эту липкую паутину прошлого.

Она вышла во двор, сделала глубокий вдох. Холодный осенний воздух обжёг лёгкие. Она шла к метро, сжимая в руке сумку с банкой варенья, и чувствовала, что увозит с собой не просто варенье. Она увозила в себе эту квартиру, этот голос, эти глаза, оценивающие каждую её вещь. Она увозила фундамент, на котором была построена её личность. Фундамент из зависти, страха и вечной готовности к сравнению.

И понимала страшную вещь: как ни беги, этот фундамент всегда будет с тобой. Ты можешь сменить район, работу, круг общения, но внутренний судья, этот голос из детства, будет шептать тебе на ухо: «А у них лучше. А ты недостаточно хороша. Догоняй. Заслужи. Докажи. И не вздумай радоваться по-настоящему – люди позавидуют, сглазят».

Она села в вагон метро и уставилась в тёмное окно, в котором отражалось её собственное бледное лицо. В кармане пальто зазвонил телефон. Алексей: «Как мама? Доехала? Я тут суп разогрел, жду».

Она посмотрела на сообщение. Простое, тёплое. Обычное. И вдруг ей до слёз захотелось этого простого тепла. Захотелось забыть про Лондон Аллочки, про серьги Лики, про всё. Просто приехать домой, к человеку, который варит для неё суп и не ждёт, что она будет идеальной. Который любит её не за «достижения», а просто так.

Но даже это желание было отравлено. Мыслью: «А что, если он любит меня просто потому, что у него самого амбиций нет? Потому что он не видит, что я могла бы быть с кем-то вроде того англичанина? С кем-то, кто подарил бы мне не суп, а Лондон?»

Она закрыла глаза. Голова раскалывалась. Внутри шла гражданская война между той девочкой из хрущёвки, которая жаждала простого человеческого тепла, и женщиной, которую эта же хрущёвка научила, что тепло – для лузеров. Победителей греют бриллианты и вид на океан из личной виллы.

Поезд нырнул в туннель, и в тёмном стекле чётко отразилось её лицо – уставшее, красивое, несчастное. Лицо человека, который сидит на вулкане собственных амбиций, разожжённых с детства. И который уже не знает, как с него слезть. Да и не хочет. Потому что внизу, у подножия, – только запах лаврового листа, скрип линолеума и вечный, призвук материнского голоса: «А у соседки дочь…»

Фундамент был заложен. Прочный, как бетон. И теперь на нём предстояло строить дальше. Этаж за этажом. Всю жизнь. Или до тех пор, пока всё не рухнет.

Глава 6

Вечер, привезенный из материнской квартиры, сидел в Инвидии тяжёлым, непереваренным комком. Запах лаврового листа, казалось, въелся в волосы и одежду, а голос матери с его вечным «а у соседки…» звучал в ушах назойливым эхом. Она отмывалась долго, почти до красноты, под слишком горячим душем, пытаясь смыть с себя не только уличную грязь, но и это липкое ощущение провинциальной бедности, страха и зависти, которое, как плесень, покрывало стены её детства.

Алексей встретил её домашним теплом, которое после сегодняшнего визита казалось не успокаивающим, а раздражающе мелким. В квартире пахло его супом – не борщом, а чем-то лёгким, овощным, с имбирём и лемонграссом. Он экспериментировал. Настроение у него было приподнятое, даже возбуждённое. Он ходил по кухне, что-то помешивая, напевая под нос, и его энергичная, почти мальчишеская неусидчивость резала её по нервам. Она хотела тишины, темноты и чтобы её оставили в покое со всеми этими «уютными семейными картинками».

– Ну как мама? – спросил он, наливая ей суп в глубокую белую тарелку. Посуда была простой, икеевской, но он подавал еду с такой заботой, будто это было произведение искусства.

– Как всегда, – отрезала она, садясь за стол. – Рассказывала про дочь соседки, которая за англичанина вышла. Теперь пьёт чай в Лондоне. И про то, как мне нужно быть поскромнее и не высовываться.

– Ох, – Алексей сел напротив, его лицо стало серьёзным. – Прости, что посылаю тебя туда одну. В следующий раз точно поеду с тобой. Отвлеку её пирогами и разговорами о футболе.

– Она футбол не смотрит, – мрачно сказала Инвидия, пробуя суп. Он был действительно вкусным. Свежим. Дорогим по составу. Но это не делало его лучше.