Eburek – Зависть (страница 7)

Фитнес-адреналин закончился. Осталась только тяжёлая, свинцовая усталость и горький осадок на душе. Она проиграла ещё один раунд. Не на работе, а в личной жизни. И противником снова был не кто-то явный, а призрачный, абстрактный образ «успешной женщины», воплощением которого сегодня выступила Лика с её блестящими ушами.

Она спустилась в метро, в толчею и грохот. И среди этого хаоса её внутренний голос, тихий и навязчивый, прошептал: «А что, если он прав? Что если я и правда достойна большего? Большего, чем практичный браслет и суп? И если да… то как это получить?»

Вопрос повис в воздухе, отравленный ядом вечера. Ответа не было. Было только щемящее желание. И зависть, которая из фонового шума начинала превращаться в двигатель, в топливо, в единственный понятный компас в этом мире, где у всех, кроме неё, казалось, были свои карты с отметкой «клад».

Глава 5

Суббота наступила сонная и бесцветная. После вчерашнего фитнес-надрыва всё тело ныло приятной, тягучей болью, но душа была пуста и тяжела, как после похмелья. Инвидия лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как Алексей возится на кухне – звенела посуда, шипел тостер. Его субботний ритуал: «ленивый завтрак», который он превращал в маленький праздник – яичница-глазунья с аккуратными помидорками черри, авокадо, который он мастерски резал тончайшими ломтиками, свежевыжатый апельсиновый сок. Когда-то это умиляло её. Сейчас раздражало. Ей хотелось тишины и чтобы никто не лез в душу с этой своей здоровой, размеренной жизнью. Его жизнь казалась ей такой… плоской. Лишенной остроты, амбиций, того самого жгучего желания вырваться вперёд, обогнать, доказать.

Она провернулась на бок, взяла телефон. Лика уже выложила утреннее селфи – в шелковом халате, с чашкой кофе на фоне панорамного окна. Подпись: «Утро добрым не бывает. Оно бывает божественным. #благодарность #мойдоммоякрепость». Инвидия фыркнула и отбросила телефон. Её собственное утро было добрым ровно настолько, насколько добрым может быть предчувствие визита к матери. Это был ежемесячный долг, отбывание повинности, которое оставляло после себя ощущение выжженной пустыни в душе.

Она встала и, пока Алексей готовил завтрак, стала собираться. Выбор одежды для этого визита всегда был отдельной стратегической задачей. Надеть что-то слишком дорогое – мать начнёт нервничать и выспрашивать цену, а потом полгода будет бросать фразы про «зря деньги тратите, нам бы ваши проблемы». Надеть что-то слишком простое – возникнет подозрение, что «дела плохи». Нужен был баланс. Благополучие без вызова. Достаток без роскоши.

Она выбрала новые тёмно-синие джинсы хорошего кроя, но без кричащих лейблов, однотонную кашемировую водолазку (подарок Алексея два года назад, классика) и новое пальто – серое, драповое, с аккуратной талией. Оно было куплено в конце прошлого сезона на распродаже в хорошем бутике, но выглядело дорого и солидно. Именно то, что нужно.

– Уезжаешь? – спросил Алексей, заглядывая в спальню. На нём были потрёпанные домашние штаны и футболка с забавным принтом – подарок её же, кстати. Она тогда сочла это милым. Сейчас футболка казалась символом всего, что в нём раздражало – несерьёзности, отсутствия амбиции быть «мужчиной с обложки».

– К маме, – коротко ответила она, застёгивая пальто.

– Передавай привет. Скажи, что в следующий раз вместе приедем, пирогов привезём, – сказал он искренне. Он любил её мать. Находил её «колоритной». Он не понимал, какая это пытка.

– Передам, – сказала она, целуя его в щёку мимоходом. Его кожа пахла кофе и свежим хлебом. Уютный, домашний запах. От него почему-то стало тошно.

Дорога на другой конец города заняла час. С каждым пересадочным узлом метро, с каждой станцией, уходящей вглубь спальных районов, мир за окном менялся. Стекло и бетон бизнес-центров сменялись панельными громадами девяностых, затем появлялись знакомые, облупленные «хрущёвки». Воздух в вагоне густел, наполняясь запахом дешёвого табака, перегара и немытой одежды. Инвидия инстинктивно прижимала сумку ближе к себе. Здесь её аккуратный образ, её пальто, выглядели чужеродно, вызывающе. Она ловила на себе взгляды – усталые, равнодушные, иногда с неприкрытой оценкой. «Смотри-ка, выбилась в люди». Она читала в этих взглядах. И внутри что-то мелкое и гаденькое в ответ набухало презрением. «Да, выбилась. А вы тут так и торчите».

Она вышла на знакомой станции, над которой уже двадцать лет висело объявление о предстоящей реновации, и пошла по двору-лабиринту. Детские площадки с покосившимися горками, разбитые асфальтовые дорожки, стайки вечно пьяных мужчин у подъездов, даже в такую рань. Она выросла здесь. Каждый закоулок был прописан в мышечной памяти. И с каждым шагом она чувствовала, как сжимается, как внутри неё просыпается та самая девочка в дешёвом платьице, которая боялась, что над ней будут смеяться, потому что у неё не было модных кроссовок.

Подъезд встретил её знакомым коктейлем запахов: лавровый лист и тушёная капуста с третьего этажа, старая краска и пыль, сладковатый запах кошачьей мочи из угла. Она поднялась на пятый этаж – лифт, как всегда, не работал. Дверь квартиры 56 была та же самая – облезлая филенчатая, с глазком и щеколдой. Она глубоко вздохнула и позвонила.

За дверью послышалась возня, торопливые шаги. Дверь открылась.

– Ой, Ид, приехала! – Мать стояла на пороге, вытирая руки о цветной фартук. На ней была привычная домашняя кофта, растянутая на плечах, и стоптанные тапочки. Её лицо, когда-то красивое, а теперь изборождённое морщинами-морщинками, озарилось улыбкой, но в глазах, как всегда, читалась лёгкая тревога, вечная готовность к обороне или осуждению.

– Привет, мам, – сказала Инвидия, переступая порог. И её накрыло волной прошлого.

Запах. Именно он всегда был первым и самым сильным ударом. Запах старой мебели, нафталина из шифоньера, варёной картошки, лаврового листа в вечном супе и чего-то неуловимого – затхлости времени, застоя, несбывшихся надежд. Квартира была маленькой, двухкомнатной, и каждая вещь в ней знала своё место с середины девяностых. Советская стенка, заставленная хрустальными вазочками, статуэтками оленей и пожелтевшими фотографиями в рамках. Ковёр на стене с оленями в лесу. Кружевные салфеточки на спинке кресла и телевизоре. Всё было чисто, вылизано до блеска, но это был блеск безнадёжной немощи.

– Раздевайся, раздевайся, что стоишь! – засуетилась мать. – Ой, пальтишко-то какое… Новое?

Её взгляд, острый, как шило, сразу же впился в пальто. Она не просто смотрела – она оценивала, взвешивала, прикидывала.

– Давно уже, – соврала Инвидия, снимая его и стараясь повесить аккуратно, чтобы не помять.

– Красивое… Очень. Дорогое? – мать потянулась, чтобы потрогать ткань, но остановила руку в воздухе, будто боялась испачкать.

– Нет, что ты, – отмахнулась Инвидия, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. – На распродаже взяла.

– А-а… – в голосе матери прозвучало странное разочарование, смешанное с облегчением. – Ну всё равно красивое. Только смотри… – она понизила голос, хотя кроме них в квартире никого не было, – не хвастайся особо. Люди… люди разные. Засмеют ещё, или позавидуют, а то и сглазят. Лучше поскромнее.

Вот он. Вечный рефрен. Девиз её детства, выжженный в подкорке. «Нужно иметь, но нельзя показывать. Потому что люди». Люди – это страшная, аморфная, всевидящая сила, которая только и ждёт твоего промаха, чтобы осмеять, или твоего успеха, чтобы отнять. Люди – это соседи, родственники, коллеги, просто прохожие. Весь мир был полон этих «людей», и их мнение было важнее собственных чувств.

– Не буду хвастаться, мам, – автоматически ответила Инвидия, следуя за ней на крохотную кухню.

Кухня была душной и тёплой. На плите булькал кастрюлькой борщ, пахло свёклой и чесноком. На столе, под клеёнкой с выцветшим узором, уже стояли тарелки, ложки, солонка, хлеб. Всё было скромно, бедно, но с претензией на уют. Мать налила борщ, поставила перед дочерью тарелку с таким видом, будто подносила царское угощение.

– Кушай, кушай, домашний. Не то, что вы там в своих кафешках… – она села напротив, уставившись на Инвидию оценивающим взглядом. – Ну, как ты? Как Алексей? Работа?

– Всё нормально, – сказала Инвидия, пробуя борщ. Он был густой, наваристый, точно такой, как в детстве. Вкус вызвал странную, щемящую ностальгию по чему-то безвозвратно утерянному. По простоте, которой больше не было. – Работаем. Он свой проект делает, я…

– Он ещё с этими своими скамейками? – перебила мать, хмыкнув. – Ну, хоть занят чем-то. Главное – стабильную работу не бросал. А то, не дай бог, уволится, на что жить-то будете? Ипотека у вас же есть.

– Есть, – вздохнула Инвидия. Ипотека была вечным клеймом, вечным источником тревоги для матери.

– Вот видишь. А ты говоришь – проект. Лучше бы премию какую получил, – мать покачала головой, отломила кусок хлеба. – Кстати, о премиях… Ты помнишь Людку, соседку снизу?

Инвидия кивнула, предчувствуя, куда повернёт разговор.

– Ну так вот, её дочь, Аллочка… Ты её в школе видела, она на класс младше. Ну, та, которая всё в очках ходила, и прыщавая была.

– Помню, – сказала Инвидия, хотя не помнила.

– Так вот, представляешь! – глаза матери заблестели странным блеском – смесью искреннего восхищения и едкой, невысказанной горечи. – Вышла замуж! Причём не за нашего, нет. За англичанина! Инженера какого-то. Познакомились в интернете, он приехал, она к нему съездила, и всё! Теперь она в Лондоне живёт. В Лондоне! Чаек, говорит, по утрам настоящий английский пьёт. И муж у неё, говорит, как джентльмен – двери открывает, цветы дарит… И зарплата у него… ой, даже страшно сказать. Людка мне вчера на лестнице хвасталась, аж распирает её. Ну, я не подала виду, конечно. Сказала: «Рада за Аллочку, молодец девка». А сама думаю… – она понизила голос до конспиративного шёпота, – а сама думаю: и как она его удержала-то? Наверное, деньги его манит, наша-то прописка. Или… ну, ты понимаешь. Не может же он просто так, с нашей-то Аллочкой…