Eburek – Зависть (страница 10)

Кто ты? – спросил внутренний голос. Что ты сделала?

И в ответ поплыли оправдания, знакомые, выученные наизусть.

Я защищала наш дом. Нашу стабильность. Я думаю о практичных вещах. Он – витает в облаках. У него нет чувства ответственности. Он ограниченный. Да, ограниченный. Он не видит дальше своего мольберта. Не понимает, как устроен мир. Мир – это жёсткая конкуренция, это деньги, это статус. А он хочет делать «осмысленные арт-объекты». В мире, где ценятся только цена и логотип! Он наивен. Как ребёнок.

Чем больше она думала, тем больше злилась. Но злилась теперь не на него, а на саму себя – за эту дрожь внутри, за эту чёрную дыру, которая открылась в груди после его ухода. Злость была проще. Она согревала.

Она смотрела в зеркало и видела не женщину, которая только что оттолкнула человека, готового поделиться с ней самым сокровенным. Она видела жертву. Жертву его эгоизма, его безрассудства, его нежелания жить по правилам.

Он не понимает меня, – решила она с ледяной ясностью. Он не понимает, что такое давление. Что такое необходимость всё время быть на высоте, соответствовать, не ударить в грязь лицом. Он живёт в своём уютном мирке творчества, а я тащу на себе реальный мир – с его счетами, с его сравнениями, с его безжалостной оценкой. И вместо поддержки он подкладывает мне под ноги мину нестабильности. Как он смеет?

Её отражение в зеркале казалось чужим. Искажённым обидой и чувством собственной правоты. Красивая оболочка, внутри которой клокотала ядовитая смесь страха, зависти и невероятной, всепоглощающей гордыни. Гордыни, которая говорила: Я знаю, как надо. Я – прагматик. Я – взрослая. А он – нет.

Она отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть. Разделась, надела ночную рубашку и легла в постель. С его стороны было пусто и холодно. Она легла на самый край, спиной к центру кровати, к тому месту, где обычно спал он.

В квартире стояла гробовая тишина. Из-за двери кабинета не доносилось ни звука. Он не вышел даже выпить воды.

Инвидия лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Внутри бушевала война. Одна часть кричала, что она чудовище, что она раздавила его мечту, что нужно встать, пойти, постучать, извиниться, обнять, сказать, что она верит в него. Другая, более громкая и укоренённая, твердила: «Ты права. Ты спасаешь семью от краха. Он одумается и поблагодарит тебя. Все так живут. Мечты – для глупцов. Реальность – для сильных».

И снова, как в детстве, в квартире матери, ценность поступка определялась не чувствами, не любовью, а внешними критериями: «Что скажут люди?», «На что мы будем жить?», «А вот Сергей…»

Она закрыла глаза, пытаясь заглушить этот шум. Перед внутренним взором проплывали картины: восторженное лицо Алексея, когда он рассказывал о конкурсе; его счастливые глаза за утренним кофе; его спина, уходящая в кабинет сегодня… И тут же – презрительная ухмылка Лики, если бы та узнала; обеспокоенное лицо матери; снисходительные взгляды коллег. Мир её страхов был гораздо ярче, гораздо реальнее, чем мир его надежды.

Она перевернулась на другой бок, лицом к окну. В стекле отражалась тёмная комната и её одинокий силуэт на кровати. Она была права. Она должна была быть сильной за двоих. Он её не понимал. Его ограниченность, его наивность – вот проблема. Она не виновата, что он не хочет расти, взрослеть, брать на себя ответственность по-настоящему.

Убеждая себя в этом, она чувствовала, как каменеет внутри. Чувства замораживались, уступая место привычной, холодной решимости. Решимости выживать. Решимости соответствовать. Решимости не стать той, на кого смотрят с жалостью.

Она не услышала, как через час тихо открылась дверь кабинета, и Алексей, взяв подушку и плед, прошёл в гостиную. Она уже спала беспокойным, поверхностным сном, в котором ей снилось, что она бежит по бесконечной лестнице, а все, кого она знает, стоят на ступенях выше и смотрят на неё сверху вниз. И смеются.

А в зеркале спальни, поймав первый луч утреннего солнца, по-прежнему отражалась пустая половина кровати. И трещина в их когда-то общей жизни, начавшаяся с разговора о скамейке, теперь зияла чёрной, бездонной пропастью, через которую уже не было моста. Только два одиноких берега. И зеркало, в котором каждый видел лишь вину другого.

Глава 7

Понедельник ворвался в жизнь Инвидии не звонком будильника, а ледяной тишиной, что зияла в центре их спальни. Она проснулась раньше рассвета от собственного напряжённого сердцебиения и несколько минут лежала без движения, прислушиваясь. Ни звука из гостиной. Только мерное тиканье часов на тумбочке с её стороны кровати. На его стороне – пустота, идеально заправленная, будто там никто и не спал. Весь воскресный день прошёл под знаком этой тяжёлой, гробовой тишины. Алексей выходил из кабинета только в туалет и на кухню, чтобы сделать себе бутерброд. Они не разговаривали. Воздух в квартире был густым, колючим, им было тяжело дышать.

Это молчание было хуже любой ссоры. Оно было индикатором глубокого, тектонического сдвига. Раньше они мирились быстро – он приходил, обнимал, она делала вид, что уступает, и всё возвращалось на круги своя. Теперь он не приходил. Он отгородился. И в этой отгороженности она с ужасом осознавала нечто новое: возможно, он устал. Устал не от работы, а от неё. Эта мысль была такой чудовищной, что её тут же нужно было похоронить под слоем рационального гнева. Он сам виноват. Он эгоист. Он не понимает. Ему просто нужно остыть.

Она поднялась с кровати, чувствуя себя разбитой, будто всю ночь таскала мешки с цементом. Глаза в зеркале были запавшими, с синевой под ними. Она потратила лишние двадцать минут на макияж, стараясь скрыть следы бессонницы и внутреннего раздрая. Сегодня нельзя было выглядеть слабой. Особенно сегодня.

Потому что сегодня было общее собрание. Подведение итогов квартала. И презентация проекта «Весна», в который она вложила столько сил, нервов и – как теперь выяснилось – незаметно для себя, частицу своей амбиции. После истории с Марьей на планерке она с лихорадочным рвением встроила её «зелёные» наработки в общий отчёт, стараясь сделать их своими – более глянцевыми, более цифровыми, более коммерчески убедительными. Она хотела стереть то унизительное «сухо», которое бросил ей Святослав. Хотела доказать, что она может быть не только аналитиком, но и творцом. Вернее, переупаковщиком чужих творений в успешный продукт.

В офисе царило предпраздничное, приподнятое напряжение. Все были при полном параде. Даже Марья, которую Инвидия заметила у кофейного автомата, была в какой-то новой, всё ещё простой, но чистой блузке. Её лицо было сосредоточено и немного испуганно. «Готовится к своему „звёздному часу“», – ядовито подумала Инвидия, проходя к своему месту. Она чувствовала, как нервы натянуты как струны. Сегодня всё должно было решиться. Похвала гендира, признание, возможно, намёк на повышение. Ей нужно было это. Отчаянно нужно было. Чтобы компенсировать пустоту дома. Чтобы доказать себе, что её путь – путь прагматизма и бескомпромиссной гонки – правильный. Чтобы утереть нос всем этим Марьям и Ликам.

В десять утра весь отдел, а также ключевые менеджеры потянулись в большой конференц-зал на последнем этаже «Кубика». Зал с панорамными окнами и видом на унылую промышленную зону был стилизован под лекторий дорогого университета: тёмное дерево, кожаные кресла, огромный экран. Здесь пахло деньгами и властью. Инвидия заняла место в середине зала, рядом с Настей, которая сегодня была в обтягивающем костюме-двойке и нервно проверяла макияж в компактном зеркальце.

– Ты как? – шепнула Настя. – Смотрю, у тебя вид… боевой.

– В порядке, – коротко бросила Инвидия, не желая вдаваться в подробности. Её взгляд скользнул по залу, выискивая Марью. Та сидела у самого прохода с краю, скромно подобрав ноги, и смотрела в сложенные на коленях руки. «Изображает смущение», – подумала Инвидия, и знакомое жжение подступило к горлу.

В зал, сопровождаемый небольшой свитой, вошёл Олег Петрович. Генеральный директор. Человек-легенда, появлявшийся перед простыми смертными раз в квартал, как божество, снизошедшее с Олимпа. Он был невысок, плотно сбит, носил безупречно сидящие костюмы и имел привычку смотреть на людей поверх очков, что создавало ощущение, будто он видит тебя насквозь, включая все твои самые постыдные кредиты и несбывшиеся надежды. За ним, как тень, следовал Святослав с лицом преданного цезаря.

Началось стандартно: цифры, графики, проценты роста. Голос Олега Петровича был монотонным, но в каждой паузе чувствовалась стальная хватка. Инвидия почти не слышала. Она репетировала в голове момент, когда будут говорить о «Весне». Её отчёт был безупречен. Он должен был заметить. Должен был.

И вот на экране появился знакомый логотип – стилизованная зелёная ветка. «Весна». Ребрендинг.

– Коллеги, – Олег Петрович снял очки и медленно протёр линзы платком, заставляя всех затаить дыхание. – Сейчас я покажу вам, что значит – работать на опережение. Проект, который вы видите, – это не просто смена упаковки. Это захват новой повестки.

На экране пошли слайды. Её слайды. Её графики. Её цифры. Но озвучивал их не она. Озвучивал Святослав, стоя у экрана и вдохновенно размахивая указкой. Инвидия сидела, выпрямив спину, пытаясь поймать взгляд гендира. Смотрите, это я. Моя работа.