Е. К. – Про семьи (страница 3)

Галина улыбнулась своему отражению. В этом теле была жизнь, была сила, была мудрость. Это было её тело, и она любила его без остатка. Она больше не мечтала о подиуме и аплодисментах, ей было достаточно её собственного восхищения. В этот момент она была уверена: она и есть идеал — идеал для себя самой. И это было единственное, что имело значение. Она легла на кровать, отдаваясь своим ощущениям. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь ее тихим дыханием.

Раздался телефонный звонок. Галя посмотрела на экран: это был помощник Кати. «Похвалить такой талант, такую красавицу решил или узнал дату выхода рекламы», — подумала Галина.

— Добрый вечер, Галина. Извините, что беспокою, но считаю, будет правильно вас оповестить.

— Добрый вечер, Эдуард! О чем вы хотите оповестить? — с горящими глазами интересовалась Галя, она была в предвкушении хороших новостей.

— Вы, наверное, плохо знаете Катю, но она местами бывает стервозной.

— Ой, ну вы о чем… Все мы девушки-актрисы, не беспокойтесь, мы с ней давно знакомы! Её манера общения меня никогда не задевала. Она прекрасная женщина, вот помогает раскрыть мой потенциал!

— Галина, дело в другом. Скажу вам всё как есть. Реклама со стороны Кати была снята как насмешка.

— Ой, ну не дурите! Я знаю Катю и знаю, что я прекрасна. Не знаю, какая вам выгода с этой всей грязи, но я сообщу Кате о вашей недозволительной манере общения! Она вас уволит! — голос Галины повысился, стал издавать некий раздраженный скрип.

— Я вам перешлю голосовое, которое Екатерина записывала в общий чат, где есть и я, и фотографы, и другие люди, помогающие реализации её проектов, — продолжал размеренным, спокойным голосом с легкой ноткой грусти Эдуард.

— Эдуард, я не понимаю, что за бред вы несете! Я не намерена продолжать с вами разговор! — Галя сбросила трубку.

Начала расхаживать оголенной по комнате туда-сюда, размышляя о бреде, сказанном Эдуардом. Галя пришла к заключению, что это её завистник, а куда же без них будущей звезде. Она подошла к зеркалу, начала самолюбование, но тут её отвлекло уведомление. Пришло то самое голосовое сообщение, о котором говорил Эдуард. В нем действительно Катя рассказывала о своем плане снять рекламу-насмешку, называла Галю страшной, грязной, немытой, и это только малая часть. Галя не смогла дослушать голосовое. Выключила телефон, бросила его на пол и стала рыдать крокодильими слезами.

Галя стала задумываться, а вдруг её никто не любит, и все, смотря на нее, воспринимают её, как Катя. Её мир иллюзий рухнул, розовые очки разбились. Она анализировала слова мамы про высокомерие, завышенные стандарты, и тогда она поняла, что даже мама понимала, что её дочь непривлекательна, просто не хотела портить отношения.

Галя решила, что так не может продолжаться: в мире, где она считала себя идеалом и что мужчины должны её добиваться, на самом деле она никого не заслуживала.

Немного успокоившись, она подошла к зеркалу и... поняла, что Катя ей завидует, а Эдуард в неё влюблен. Она подошла к зеркалу, увидела заплаканное личико, и даже в таком состоянии оно было идеальным. Галя опустила руки к своим складкам; её восхищало её тело, её лицо, волосы, фигура — всё. Она идеальна от макушки и до кончиков пальцев. Нет! Она и есть идеал.

Как же сложно быть идеалом: тебя никто не заслуживает, твоя участь — быть одной и иметь кучу завистников. Ты не можешь состояться только из-за того, что все хотят тебе испортить жизнь.

Тогда Галя и поняла, что она и только она заслуживает себя, она решает слиться с бесконечным миром и наблюдать за людьми свысока. Галина взяла канцелярский ножик, легла в кровать, еще раз насладилась своим телом напоследок, после залезла под одеяло и прикоснулась ножиком к телу. Теперь только она имеет право осуждать других.

Тогда Галя и поняла, что она и только она заслуживает себя, она решает слиться с бесконечным миром и наблюдать за людьми свысока. Галина взяла канцелярский ножик, легла в кровать, еще раз насладилась своим телом напоследок, после залезла под одеяло и прикоснулась ножиком к телу. Теперь только она имеет право осуждать других.

Наутро Ниночка зашла в комнату Гали. Ей показалась неестественной поза для сна, и она побежала за Аленой. Тело Гали оказалось бездыханным, на лице виднелась улыбка. Никого это не расстроило: исчезло большое самомнение, обернутое пустотой. Рекламу шампуня так и не показали по ТВ.

Алёна

Тишина в квартире была густой, вязкой, как застывший кисель. Она не давила — она просто была. Алёна сидела на кухне, перед остывшей чашкой чая, и смотрела в окно на серый двор. Взгляд её был таким же пустым, как и небо за стеклом. Мысли, если их можно было так назвать, медленно перетекали с одного привычного угла сознания в другой: «Хлеб купить. Свет по квитанции оплатить. Бельё досохло, надо снять. Курицу из духовки вытащить. Дочь разбудить, в школу отправить». Никаких эмоциональных оттенков, только плоский список дел, как расписание автобусов.

Так она жила. Не плыла против течения — она и была этим течением, медленным и лишённым направления. Её жизнь определялась не желаниями, а обстоятельствами. Вышла замуж, потому что он предложил, и родителям было удобно. Родила Галину, потому что «так положено». Пережила смерть мужа, потому что не было выбора — нужно было вставать, готовить, выходить на работу.

Материнство… Это слово всегда вызывало в ней лёгкую, почти неосознанную тревогу, как невыученный урок. У неё не было этого — того, о чём так восторженно говорили другие женщины. Никакого всепоглощающего инстинкта, нежного умиления, жажды защищать. Когда принесли новорождённую Галю, Алёна смотрела на это сморщенное, орущее существо с отстранённым любопытством, как на сложную, но не очень интересную новую бытовую технику. Нужно кормить, пеленать, укачивать. Она делала это механически, с той же аккуратностью, с какой мыла посуду. Без души. Любила ли она дочь? Наверное, да. Как любишь чай, который пьешь каждый день. Привычно, молчаливо, без восторга.

Алёна закрывала глаза на «сложный характер» Гали: на драки, на воровство, на прогулы. «Побесились-побесились, да и смирились» — это была не стратегия, а констатация факта её внутреннего состояния. Воспитывать, вправлять мозги — это требовало энергии, напора, страсти. У неё не было ничего, кроме инерции.

Потом родилась Ниночка. Второй ребёнок. И снова не было того волшебного материнского щелчка. Была усталость вдвойне. Но с Ниночкой было… проще. Она не дралась, не орала, не требовала. Она была тихой, странной девочкой, которая с самого начала будто существовала в параллельном, своём собственном мире. И это Алёну устраивало. Можно было не вникать. Мельком спросить про уроки, механически похвалить за что-нибудь — за рисуночки пугающие. Главное — не трогать, не раскачивать лодку её внутреннего спокойного болота.

Когда Ниночка умерла, Алёна плакала. Плакала тихо, бесшумно, как дождь за окном. Не от разрывающего душу горя, а от чувства тяжёлой, необъяснимой вины. Вины не за то, что не уберегла (как убережёшь того, кто живёт в другом измерении?), а за то, что так и не смогла проникнуть в этот мир, не смогла понять. Она сидела на краю опустевшей детской кровати и думала не об утраченной дочери, а о том, что теперь с этой тишиной делать. Тишина стала ещё гуще, ещё бессмысленнее.

Осознание, что она — плохая мать, что в ней сломался или никогда не включался какой-то важный механизм, приходило к ней редкими, острыми вспышками. Обычно после разговора с чересчур заботливой соседкой или при виде семьи в парке. Но эти вспышки быстро гасли, тонули в привычном болоте безразличия. «Что выросло, то выросло», — говорила она себе, и это была не мудрость, а капитуляция. Она смирялась. Смирение было её основной жизненной позой.

И вот Галина, её первое, неудавшееся материнское творение, привела в дом другую девочку. Маленькую, пятилетнюю, с большими испуганными глазами. И сказала, что это дочь подруги.

Алёна кивнула. «Хорошо, — сказала она. — Пусть поживёт». Никаких вопросов. Никаких подозрений. Течение её жизни приняло в себя новый объект, просто чтобы обтекать его, как обтекало всё остальное.

Но что-то случилось. Имя. Девочку звали Нина. Ниночка.

Это имя, как острый камень, застряло в медленном потоке её сознания. Оно царапало, будило забытые, призрачные ощущения. Не любви к той, первой Ниночке, а той самой вины. Недостаточности. Пустоты.

Она начала наблюдать. Мельком, украдкой, будто нехотя. Видела, как Галя таскает ребёнку чипсы и консервы, как запирает её в комнате, как разговаривает с ней, как с неодушевлённой куклой. И в Алёне что-то едва заметно дрогнуло. Не праведный гнев, не материнская ярость — а слабое, почти забытое чувство… несправедливости. Так нельзя. Это было не моральное суждение, а просто констатация факта. Так нельзя.

Однажды вечером, когда Галя ушла на одну из своих «важных встреч», Алёна застыла у двери в комнату, где сидела маленькая пленница. Рука сама потянулась к ручке. Она вошла. Девочка сидела на полу, обняв колени, и просто смотрела в стену.

— Кушала? — глупо спросила Алёна.

Девочка молча покачала головой.

— Пойдём, — сказала Алёна, и её собственный голос прозвучал для неё странно, будто чужим. — Я тебе супа разогрею.