Е. К. Сатью – Сок юности (страница 2)

Три встряхивает свой напиток. Она поднимает бокал. Мы с Джеммой поднимаем свои в ответ.

– Красота возможна, – говорит Три.

Мы чокаемся, глотаем. «Намаете» слегка шероховат на вкус, он с трудом проскальзывает в горло. В свете свечей губы Три блестят мокрой лакированной кожей. Второй глоток «Намаете» уже не так шокирует. Я начинаю получать удовольствие.

– Итак, – говорит Три.

– Что привело тебя к нам? – спрашивает Джемма.

Разговор неожиданно скатывается в еще одно собеседование. Может, я и вправду задремала, и все это мне приснилось: подписание офера, безмятежный розовый офис, стикер, гласящий, что этот квадрат дымчатого мрамора отныне мой рабочий стол, увесистый пакет с косметикой в набитой до отказа сумке.

– Ну, как вы знаете, я училась фешен-мерчандайзингу в…

Три смотрит на Джемму, затем снова на меня:

– Нет, скажи правду.

Мои коллеги выделяются во влажной духоте зала. Волосы, кожа, щеки и зубы. Момент, когда я поняла, что хочу работать на этих женщин, случился на углу Принс и Кросби. Я ждала, когда можно будет перейти дорогу и встретиться с Ричардом в уличном кафе напротив. Я заметила его за нашим любимым столиком: в синей рубашке, читающего книгу с завернутой обложкой, – и улыбнулась при виде его естественного состояния – каким он бывает, когда думает, что его никто не видит. Было тепло, но еще не жарко, и Сохо бурлил пятничной послеполуденной суетой. Мое беспокойное счастье – иначе я его и не чувствовала никогда. Я проверила телефон – в это время мимо проезжало шикарное авто с тонированными стеклами, – воображая, что внутри кто-то знаменитый – может, Брэд Питт, может, Марго Робби, может, Виола Дэвис. Больше никто из знаменитостей в голову не приходил.

Затем – яркое пятно на горизонте. Билборд. Изображение: безмятежный голубой бассейн, наполняющий буквы логотипа Г Е Б А на белом фоне. Ниже: «Скоро». Спокойное, пустое пространство, парящее над городской суетой, завораживало.

– Брендинг компании запал мне в душу, – говорю я Три и Джемме. – Это как визуальная медитация. Это ведь то, что нам нужно, верно? Чтобы нас успокаивали. Отыскать момент покоя среди всего этого… – Я машу рукой в сторону телефона, который лежит экраном вверх на столе. – Шума. Я хочу дать это людям.

– Эстетика очень важна. Потому-то я и основала косметическую компанию. Когда ты прекрасна снаружи, ты прекрасна и внутри. Понимаешь?

Три, должно быть, лучше всех, потому что при взгляде на нее захватывает дух. Ее белые волосы, графичная подводка, керамическая кожа, платье с открытой спиной. А днем она в нем была? Не помню. Она допивает свой мультяшный напиток, достает из недр сумки Stand компактную пудреницу и тюбик и наносит на губы капельку бальзама «Геба».

Я изучаю ее манеры, пытаюсь запомнить изящество, с которым она обращается с тюбиком, бросает его в сумку и защелкивает застежку, после чего зовет: «Официант!» – и машет рукой:

– Еще по одной, пожалуйста.

Появляются три свежих напитка. Но я еще не допила первый. Пена разводами по стенкам.

– Допивай, Соф! – говорит Джемма. Мои щеки теплеют.

София – недавняя выпускница с подержанной сумочкой Louis Vuitton Neverfull в шкафу, явно одевающаяся на распродажах и с сухой кожей на костяшках пальцев. Соф – безупречный профессионал. Ее одежда, волосы и зубы источают деньги.

Еще один «Намаете» мне не повредит. Ничто в этом напитке не сделает меня язвительной и злобной. Только калории, о которых остальные, кажется, не парятся вовсе. Я делаю самый большой глоток, на который способна, с трудом глотаю и запиваю водой. Мои носовые пазухи заполняет лаванда. Моргаю, и слеза скатывается по щеке.

Три хватает меня за запястье одной рукой. Другой берет за подбородок. И поворачивает мое лицо прямо к себе.

– Ну милая, – говорит она. – Не плачь.

Она отпускает меня, прижимает указательный палец к единственной слезинке, впитывая жидкость в кожу, и подносит палец к губам. Ее розовый кроличий язычок высовывается и слизывает влагу.

– М-м-м, соленая! – хихикает она.

Мне бы насторожиться. Моя новая начальница только что коснулась моего лица. Только что слизала мои слезы со своей ладони. Но моя новая начальница – Три Уайтстоун. И она улыбается как сумасшедшая, словно ждала меня всю жизнь. Забавно, но мне кажется, что так и есть. Мне кажется, во мне может быть то, что ей нужно.

Словно услышав мои мысли, она говорит:

– Мы так рады, что ты с нами.

Замок на входной двери открыт, язычок покоится на косяке. Который час? Несколько минут назад Три посадила меня в Uber XL. Водитель предложил мини-«фиджи», органическое мятное драже для свежести дыхания, которое я радостно рассасывала, пока мы петляли по нижнему Манхэттену. Я не пьяна, но окутана воспоминаниями об опьянении. Я расслаблена и переливаюсь через край.

Я толкаю дверь. Она врезается в стену.

– Черт! Доминика! – Кручу ручку замка. Язычок встает на место, и дверь закрывается. Я запираю ее за собой. На полу моей спальни, расслабленно расставив ноги, темные волосы стянуты в пучок резинкой, сидит и красится Дом, моя соседка и лучшая подруга. Она сняла со стены зеркало в полный рост и приставила его к кровати – любит показать, кто тут хозяйка. Бесит.

– Полное имя. Я попала. – Дом не отрывает взгляда от своего отражения.

– Что ты здесь делаешь? – Мои подводки разбросаны по ковру. На ней черные кружевные стринги и полосатый топ-бандо, как будто она одевалась и на что-то отвлеклась.

– Роюсь в твоей косметике.

Я бросаю сумку на пол, сажусь рядом с Дом и стягиваю перчатки.

– Как будто у тебя своей мало!

Блог Дом @MAKEUPSEX – о сексе и макияже – достаточно популярен, так что подводок у нее завались, да и всего остального тоже. Она начала публиковать свои записи онлайн во время единственного семестра в Школе визуальных искусств. Все великие художники вели дневники, но ее дневнику нужно было чем-то зацепить, вот она и решила рассказывать историю своей жизни через макияж, который сопутствовал вечеринкам, свиданиям с почти-знаменитостями любого гендера и употреблению всяческих веществ. Когда в сети завирусился ее пост о лучших жидких помадах для минета, она бросила учебу, чтобы полностью посвятить себя проекту.

Теперь она получает скромный доход от рекламы и спонсорства и зарабатывала бы больше, если бы удосуживалась регулярно постить обновления. Ее образ жизни – дорогие таблетки, одежда Prada и Margiela и ежевечерние ужины в мишленовских ресторанах – финансируется внушительным трастовым фондом. Наше жилище в Лоуэр-Ист-Сайде досталось ей в наследство, когда умерла ее бабушка по матери.

Мы с Дом встречаемся взглядами в зеркале. Она ползет ко мне на четвереньках. Закрывает глаза и велит угадать. Одна стрелка четкая, с высохшим глянцевым финишем. Другая – размазанная, как след от Пепельной среды[2].

Я указываю на один глаз, потом на другой:

– Stila Stay All Day, Urban Decay 24/7 Glide-On.

– ДА! – Дом опускается на пятки, вскидывая руки. Падает на четвереньки, выпрямив локти, и целует меня в лоб.

Я разглядываю ее вблизи. Слезящиеся глаза и постоянное легкое шмыганье носом: примерно на четыре с половиной, может, пять из десяти. Дом никогда не бывает полностью чистой. Она не может справиться с «неприкрытой реальностью», как она это называет. Ей нужна постоянная дымовая завеса между ней самой и тем, что она называет «всем этим дерьмом». То есть жизнью.

Сегодня вечером дела не так уж плохи: она держится прямо. И подводка у нее идеальная.

– Где ты была? – Дом с подозрением кривит губы, точно лимон кусает.

– На работе. Помнишь? Первый день.

– Работа! Да! С Три Уайтстоун. Как все прошло? – Когда Дом полностью в сознании, она засыпает меня вопросами.

– Эм… нормально? Мне особо ничего и не поручали. Но через несколько дней у нас большая съемка. Тогда я узнаю больше. И мы пошли выпить после работы.

Дом вскидывает бровь:

– Выпить?

– Безалкогольный коктейль. Три сказала, что почти все в «Гебе» трезвенницы. И веганки.

– Судя по всему, ужа-а-асно весело. – Она переворачивается на спину, головой ко мне на колени. – Я тоже работаю. Я собираюсь танцевать до рассвета, целоваться с кем-нибудь потным, спать на не-шелковых наволочках и наблюдать, как мои стрелки переживут утро. Пошли со мной?

– Прости, детка, мне рано вставать. Работа, помнишь? Плебейская жизнь – она такая.

Я стряхиваю Дом и забираюсь в кровать. Лавандовые «Намаете» пульсируют в моем организме, убаюкивая меня, словно младенца. С легким уколом вины я думаю о ежевечернем ритуале ухода за кожей, но подушка зовет, и я падаю спать.

– Честно зарабатывать на жизнь, уважаю. – Дом встает, подцепляет пальцами ног свою мятую юбку с пола, где я ее оставила, затем поднимает и натягивает на шикарные бедра и застегивает молнию.

– Спасибо, что дала сегодня поносить, – бормочу я, засыпая.

– Все для тебя, детка. – Она посылает мне воздушный поцелуй и уходит.

После школы с Моной. Колено упирается в раковину, пока она красит глаза в ванной, подушечка стопы другой ноги вдавлена в линолеум, юбка задрана до верха бедер. Ей хотелось выглядеть сексапильной ради парней, которые проходили мимо, пока мы сидели на скамейках на городской площади – достаточно далеко от школы, чтобы оказаться вне юрисдикции учителей, и на полпути между нашими домами.

Эти парни носили отцовские кожаные куртки и парфюм старших братьев: дешевый мускусный запах не мог скрыть застарелый запах сигарет и вонючей травки, самые опасные сосали жевательный табак, перекатывая зубами жвачку. Парни, на которых мы втайне западали. Те, кому мы позволяли трогать себя на вечеринках. Мы чувствовали, что в силах изменить этих парней, сделать из них мужчин. Мона – с дерзкими кошачьими глазами и выпяченными сиськами, а я – в высоко подвязанной белой футболке и летящей школьной юбке.