Е. К. Сатью – Сок юности (страница 4)
– Джемма возьмет на себя завтрашнюю съемку, но не бойся вносить свои идеи. В «Гебе» отсидеться в стороне не получится, – говорит Три.
Джемма показывает мне портретные снимки моделей для съемки. У одной девушки шрам от акне в форме родинки Мэрилин Монро. Нос другой осыпают брызги светло-коричневых веснушек. Шеи у всех вывернуты под неестественным углом. Бодрствующие свежие трупы.
Девушки больше нежели просто красивые. Их совершенство как будто достижимо, но это их только возвышает. Словно с правильным увлажняющим кремом я могла бы выглядеть как они. Я и правда немного похожа на них. Мы все похожи.
И все они похожи на Три.
Когда я прихожу в ресторан, Ричард сидит за столиком на двоих лицом к двери. На столе у хлебной корзинки – бутылка моей любимой минералки. При виде меня он машет рукой. Я целую его в щеку и вешаю сумку на спинку стула.
– Давно ждешь? – спрашиваю.
В тот вечер, когда мы с Ричардом познакомились, мне не хотелось никуда идти, но у Дом были билеты на концерт Chairlift в Вильямсбурге, и она буйствовала под экстази в розовом комбинезоне с оборками поверх бирюзового бюстгальтера: глаза горели, а руки и ноги были будто жидкие. Я не хотела оставлять ее одну, но она ринулась в толпу в ту же секунду, как мы вошли, и я быстро потеряла ее из виду. Ричард нашел меня у бара, где я потягивала газировку с лаймом. На нем была сетчатая рубашка с длинным рукавом под кардиганом. «Проиграл спор, – сказал он, когда я спросила, что он здесь делает, и очаровал меня, дурашливо подмигнув. – Твои друзья тебя бросили? Мои тоже. Давай сбежим отсюда?»
Прежде чем мы отправились домой вместе, мы заказали по гигантскому куску пиццы в окошке пиццерии по соседству и съели их, стоя на углу. Подозреваю, именно такой он и видит Софию Бэннион – она с наслаждением двигает челюстями, пока жир стекает с подбородка. Вскоре после нашей встречи я стала веганкой.
– Я мечтал об этом, – говорит Ричард, когда приносят еду.
Заставляю себя по двадцать пять раз пережевывать каждую ложку цельнозерновой пасты с лимоном и маслом. Ричард расспрашивает меня про первую неделю, поддержи-вающе дергая подбородком примерно через каждое третье предложение – будто засекает время для ответа.
Если бы я в детстве нарисовала мужчину мечты, Ричард был бы им прямо под копирку. Песочно-каштановые волосы: красавчик, да и только. Тело с выраженными мышцами, но достаточно мягкое, чтобы на нем лежать. Ласковый взгляд, талант художника, богатые родители. Под пошитым на заказ пиджаком – футболка за двести долларов с принтом: медведь на скейтборде. Он жует лазанью так, будто каждый кусок последний в его жизни, и полностью опускает приборы на тарелку. И не сводит с меня глаз.
От такого пристального внимания порой бывает трудно дышать.
Официант убирает наши тарелки. Я отказываюсь от контейнера для остатков, отвергаю попытки Ричарда уговорить меня разделить с ним тирамису и заказываю капучино на овсяном молоке. По глазам и губам Ричарда видно, что он напрягся, но он не говорит ни слова.
Вместо этого он рассказывает мне о том, как продвигается работа над триптихом с Гарри Стайлсом, который он заканчивает для заявки на грант для начинающих художников. Тема этого года – «Новая маскулинность».
Официант все равно приносит две ложечки для тирамису.
В такси по дороге домой я стараюсь сохранять нейтральное, расслабленное лицо, как подобает девушке на свидании. Ричард не понимает, что я ступила на путь ЗОЖ. Знай я его хуже, могла бы заподозрить в том, что он нарочно заказал тирамису, чтобы меня позлить. Но он на такое не способен. Наверное, просто хотел десерт и подумал, что, может быть, на этот раз я тоже соблазнюсь.
К тому же я не выношу лицо Ричарда, когда мы ссоримся. Плоть обвисает, как тесто, щеки сползают вниз, к челюсти. Еще эти глаза, будто бы с тающей шоколадной крошкой. Его сладость только больше выводит меня из себя – в груди начинает гореть и хочется ударить его, впиться ногтями в мягкие подушечки его губ, пока они не посинеют и не распухнут. Нестерпимое желание причинить боль сдавливает позвоночник в железных тисках.
Ричард легонько пожимает мое колено:
– Все в порядке, детка?
Руки сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони – я говорю:
– Нормально. Просто устала.
На тротуаре перед домом сгорбилась темная фигура. Это Дом, пытается прикурить сигарету от потертой зажигалки Bic. Палец тщетно елозит по колесику. Ее опущенные веки поднимаются, когда я вылезаю из такси, и она кричит:
– Детка!
Позади меня Ричард захлопывает свою дверцу. Я чувствую, как он напрягается, заметив Дом. Он не одобряет ее, хотя слишком добр, чтобы это признать.
– Что случилось, детка? Опять забыла ключи?
Задрав юбку, я приседаю и жестом прошу зажигалку. Сигарета свисает с ее губ, Дом наклоняется к пламени, ждет, пока загорится кончик. Откидывается назад и затягивается. Она вынимает сигарету изо рта и пытается засунуть влажный кончик в рот уже мне, но я отстраняюсь как раз вовремя.
– Думала, ты пытаешься бросить, – говорю я.
Она закатывает глаза. «Ну мам».
– Привет, Доминика. – Ричард стоит близко к бордюру, руки в карманах.
– Ричи! Помоги мне. – Дом по-паучьи растопыривает руки. У нее липкие ладони. На ней кружевной бюстгальтер в качестве топа. Ребра дрожат, когда она дышит.
В лифте Дом опирается на мое плечо. В квартире она убегает на кухню. Когда я добираюсь до нее, она уже отчаянно пытается воткнуть штопор в бутылку вина. Сдается, оставляет бутылку, садится на стул и начинает скручивать косяк. Ее пальцы двигаются с невероятной точностью.
Ричард высовывает голову из коридора.
– Я ложусь спать. София? – Приглашение оставить Дом наедине с бутылкой и вместе продолжить ночь. Она вырубится на диване максимум минут через пять. Но есть надоедливый голос, который говорит, что может случиться катастрофа. И еще… та часть меня, которая просто хочет побыть девочкой так, как это можно только с другими девочками.
– Я еще немного посижу.
Разочарование эхом отдается в звуке его шагов. Я слышу, как он захлопывает дверь спальни. Хватаю брошенный штопор и открываю вино. Как профи – даже после всех этих лет. Дом облизывает шов косяка и достает зажигалку из сумки кольчужного плетения. Я готова помочь, но она высекает пламя с первой попытки. Затягивается, будто сейчас умрет.
Я делаю глоток тепловатой лимонной воды из бутылки S'well на столе. Бутылки с водой разбросаны по всей квартире. Иногда я открываю одну и успеваю отпить, прежде чем замечаю, что она набита гниющими фруктами, воняющими сладостью разложения.
Опускается затяжная тишина под аккомпанемент вина, стекающего по горлу Дом, и сухого скрежета дыхания, когда она курит. Я снимаю перчатки и кладу их на мрамор столешницы – сброшенная кожа змеи. Мои руки хрустят, когда я их растягиваю.
Дом осторожно кладет косяк на край тяжелой серебряной пепельницы, фокусирует взгляд. Она встает; шагает, скрипя половицами; слышу, как открывается дверь – бельевой шкаф, – и возвращается со стеклянным флаконом масла для кутикулы. Расстилает бумажное полотенце и тянется к моим рукам. И начинает ровными круговыми движениями втирать масло, прорабатывая палец за пальцем. Оно пахнет миндалем и ванилью. Запах усиливается от трения. Дом напевает старый итальянский гимн, которому ее научила бабушка.
Это наш ритуал. В конце долгого вечера я снимаю перчатки, позволяю Дом увидеть шрамы, пока она массирует мне руки, возвращая их к некоему подобию нормальности. Даже Ричарду не позволено касаться их с такой интимностью.
Я могла бы заплакать – не от боли, которая только вгоняет меня в сонливость, но от изысканного удовольствия: меня знают по-настоящему.
Миндаль и ваниль. Я опускаю подбородок на грудь и начинаю клевать носом. Когда я открываю глаза, за столом больше никого нет и в комнате холодно.
3
Стажерки свежи, как роса. Стажерки – блондинки, брюнетки, рыжие. У них волны, стрижка боб, кудри. Глянцевые губы и веки. Платья с вырезами по бокам и узорами из цветов, фруктов, планет. Они поворачивают лица к солнцу. Отступают назад, в тень, боясь обгореть. Стажерки носят шляпы.
В съемных однушках у стажерок – французские салонные картины и бархатные козетки. Стажерки живут рядом с Бруклинским мостом, в Ист– и Вест-Виллидже, на Верхнем Ист-Сайде. Стажерки носят подходящие по цвету трусики и бюстгальтеры и винтажные серьги – дверные молоточки, крошечные кардиганы на голое тело, расстегнутые до булочной выпуклости маленьких грудей. Им соски не натирает?
Стажерки носят наши лавандовые атласные мешочки на завязках, куда помещаются телефон, ключи и матовый тинт для губ. Спички из Balthazar или Jimmy at the James. Чеки из Dimes. Кошельков они не носят. Даже удостоверений личности при себе нет. Если их убьют и найдут тела, они все будут Джейн Доу.
Им все равно, они танцуют в платьях с открытой спиной. Им все равно, у них нейл-арт. Им все равно, у них новая татуировка на ребрах, показать?
Стажерки не читали ни того, ни другого, но выкладывали фото с книгами. Ясное дело – они бы прочитали все, будь у них время. Времени вечно не хватает. Стажерки любят художника, хотят быть музой. Они говорят: нарисуй меня. Они говорят: напиши меня красками. Они говорят: спой мне.
У стажерок симметричные лица.