Е. К. Сатью – Сок юности (страница 3)
Она протягивала мне кисточку подводки:
– Дай я тебе глаза накрашу?
Я никогда не позволяла. Меня пугала сила черного. Резкие линии, которые Мона наносила ватной палочкой с точностью скульптора, прочерчивали ее бледную кожу, отчего она выглядела старше и хуже – точь-в-точь как официантка с кашлем курильщицы в круглосуточной закусочной, где мы давились черным кофе, чтобы чувствовать себя круче и взрослее. Требовались усилия, чтобы смыть это в те ночи, когда Мона не падала в кровать прямо с макияжем, просыпаясь утром с енотовыми разводами под глазами, – подводка цеплялась за кожу и становилась частью ее лица, как нос или веснушки.
Я уже видела, как это состарит ее. Привычки будут милыми и сексуальными, пока однажды не перестанут. Хотя Мона была красивее и свободнее духом – как нас учили, именно этого хотят мужчины и парни, – я чувствовала свое превосходство. Когда я закрывала глаза, то видела женщину на много десятилетий старше – с моим лицом. Кожа слегка дряблая, но еще гладкая. Ухоженная. В этих видениях я никогда не улыбалась, но намек на ухмылку присутствовал всегда.
Я не пользовалась косметикой – разве что помадой бабушки Люси, ну один раз стащила в аптеке блеск для губ с запахом пирога. Но вот наступило время школьного бала, и Мона заявила, что на фотографиях я буду совсем голой, и помогла мне нанести слой тональника, крылья смоки айз и блеск для тела на щеки и плечи. Она была права: мне понравилась девушка, что смотрела на меня из зеркала в спальне, а позже, когда выложили фотографии, я выглядела совсем взрослой под руку со своим кавалером в потертой кожаной куртке поверх белой рубашки с галстуком. Женственная и милая. Податливая, как кукла.
Но пока что Мона в ванной. Мона, сияющая среди въевшейся грязи. Ее девичьи движения: взмах запястья, поворот подбородка – врожденная, не выработанная уверенность в себе. Она остается там, застывшая в янтаре моей памяти. Невинная мушка трепещет крылышками. Я часто ее навещаю – всякий раз, когда закрываю глаза.
2
Воркование голубей выдергивает меня из принцессиного сна. Я опускаю ступни на пол, растягиваю мышцы шеи, глядя на календарь на стене напротив кровати. Если пролистать на два месяца вперед до июля, мой тридцатый день рождения будет обведен красной ручкой. Тридцать лет тридцать первого.
Выполняю несколько асан на коврике для йоги, валяющемся на полу. Однажды я вычитала в журнале, что для поощрения утренних тренировок нужно держать все необходимое наготове сразу, как проснешься. Позвоночник податливо изгибается в «кошку» и «корову», сворачивается в «собаку мордой вниз». В «позе ребенка» поворачиваю голову набок и изучаю свое лицо в зеркале. Никаких высыпаний. Пухлые веки. Гладкий лоб, скулы. Но в глубине уже таится проблеск распада. Зеркала – порталы в будущее: мое морщинистое лицо накладывается на молодое.
Я утыкаюсь лбом в коврик и дышу.
Ритуал таков: холодный душ, с криком встать под ледяные струи, отсчитать до десяти, потом медленно добавить теплую воду, пока температура не станет терпимой.
Я борюсь с фолликулярным кератозом на руках и бедрах твердым скрабом с лимоном и порошком грецкого ореха, дважды набираю из диспенсера очищающее масло «Геба» для тела с нероли. Дурманящий цветочный пар заполняет узкую кабинку душевой. Затем мою волосы отшелушивающим шампунем с углем, после чего наношу на волосы глубоко увлажняющую маску и держу, пока брею подмышки, ноги и линию бикини с мужским кремом для бритья из аптеки и бритвой пастельных тонов от компании, которая присылает сменные головки по почте каждые три месяца. Потом я стою под душем еще минуту, на секунду сильнее врубаю горячую воду, обжигая изгрызенные кутикулы.
Вытираюсь полотенцем и распыляю масло на влажную кожу, расчесываю спутанные волосы. Как бы я хотела позволить себе шелковую наволочку, как у Дом, чтобы просыпаться чистенькой и не помятой. Иногда она одалживает мне одну из своих, которой не пользуется. Сбрызгиваю волосы от середины длины до кончиков текстурирующим спреем, заворачиваю во второе полотенце, предназначенное исключительно для этого (и уже приобретшее нездоровый желтоватый оттенок). К этому времени масло для тела впиталось, и я наношу на руки и ноги увлажняющий крем с коллоидной овсянкой и надеваю халат. Душ раскрывает поры, делая меня в целом податливой и свободной в движениях. Я могу оценить свое расплывчатое отражение в дымке только что протертого зеркала.
Этим утром на краю раковины выстроились пузатые баночки уходовой линейки «Геба».
Я пропускаю очищающее средство – чрезмерное обезжиривание усиливает выработку кожного сала и, следовательно, провоцирует высыпания – и прямо на чистую кожу наношу в три нажатия тонизирующий мист с розовой водой. Сыворотка (смесь витамина С и феруловой кислоты, затем гиалуроновая кислота) идет следующей. Машу на себя руками, чтобы лицо быстрее высохло, затем распределяю каплю крема для глаз между безымянными пальцами и притопывающими движениями наношу полукругом вдоль глазничной кости, пока не исчезнет белый налет. Все запечатывается щедрой порцией солнцезащитного крема, отчего лицо на ощупь становится как лента для мух.
Когда я одна, вот как этим утром – Ричард у себя в квартире, Дом, разумеется, вырубилась где-то еще, если у нее вообще получилось поспать, – я готовлю кофе в пуровере. Заливаю в конус кипящую воду, наблюдаю, как ее уровень опускается, – это сродни медитации.
Пока заваривается кофе, я кусаю ногти на свободной руке и листаю ночные сообщения Дом:
Между обрывками фраз – сообщение от Ричарда: спрашивает, как первый день. Извиняется, что не позвонил: поздно вернулся со встречи с клиентами в «Русском самоваре». Ричард работает в рекламе и рисует по выходным. Ему тридцать два, и у него седеют виски.
Я добавляю в кофе ложку порошка из гриба чаги и несу его в спальню. Там я крашусь, сидя на полу перед зеркалом, где его оставила Дом: масляная основа для сияния невинности. Консилер для синеватых провалов под глазами. Телесная пудра, чтобы убрать блеск с Т-зоны. Мне не нужны румяна – у меня естественный румянец, – но я открываю новый тюбик кремового хайлайтера «Геба» из выданной на работе сумки, наношу его на скулы и надбровные дуги. Бальзам для губ наношу прихлопывающими движениями посередине – чтобы придать обманчивую пухлость моим тонким губам.
Я однажды наткнулась на непостановочное фото себя в интернете, на котором была отмечена: голые губы, открытый рот – тревожная бесцветная дыра под носом, портал, сквозь который пролетают духи.
Все эти усилия в итоге дают не так уж много. Я и без того святая. Мое отражение – росистый пельмешек. На меня из зеркала смотрит сияющий ангелочек. Достойный любви и спасения.
Так выглядит услышанная молитва.
Мэриголд ставит перед Три латте с куркумой, выходит из конференц-зала и встает на страже спиной к стеклянной двери. У Джеммы под столом в акриловой коробке те самые продукты для предстоящего запуска, предмет съемки в среду. Она сжимает крышку так, что я могу разглядеть лишь несколько розовых, терракотовых, белых и фиолетовых клякс. Мои собственные руки – сплетенные на коленях, упрятанные в белые кружевные перчатки, которые я ношу каждый день, – в точности копируют ее напряженную хватку.
Джемма ставит коробку на стол под дребезжание тяжелых шариков, катающихся внутри. Она снимает крышку, и я наклоняюсь ближе, изучая содержимое. Флаконы в форме таблеток, каждый с колпачком разного цвета. Внутри меня все дрожит – ощущение, будто толкается младенец.
Я крепче сплетаю руки на животе. Воркую в точности так, как если бы склонилась над новорожденным, и хвалю упаковку, подцепив из коробки одну пухлую таблетку. Цветная половинка снимается, открывая крошечное выпускное отверстие.
– Что это?
– Love Flush, – говорит Джемма.
– Многофункциональные тинты, – говорит Три. – Для глаз, губ и щек.
Клиентка неприхотлива. Она наводит красоту на заднем сиденье такси, за рабочим столом перед «счастливым часом», без зеркала. Всегда без зеркала, если только она не дома и никуда не торопится. Наносит макияж за бокалом вина перед свиданием. Только тогда она удостаивает взглядом свое идеальное лицо. Она по чистой случайности вечно молода: удачная генетика и солнцезащитный крем. И правильная косметика.
Из носика брызгает терракотовая жидкость. Сбоку напечатаны название оттенка и жидкие унции там, где на настоящей таблетке были бы миллиграммы. Теплая бронза стекает вниз, впитывается в мою перчатку, как жидкая плоть. Хрен отстираешь, но пока меня это не волнует.
– Коллаген. Вот в чем секрет, – говорит Три.
– Восемь универсально комплиментарных оттенков, – добавляет Джем.
Скрипит дверь. Мэриголд вкатывает мольберт с коллажным холстом, заполненным вдохновляющими изображениями. Импрессионистские картины, которые я помню с давних занятий по истории искусства: Моне, Дега, Мэри Кассат. Расплывчатые балерины, цветущие поля, женщины в блузках с высоким воротом и в чепцах, завязанных под пухлыми подбородками. Румяные девушки, увлажненные до краев.
– Они очень пигментированные, – предупреждает Джемма. – Осторожнее.