Е. Холмс – Наследие души (страница 27)

Но никакие благие намерения Карен не могли мне помочь, потому что она понимала лишь малую толику хаоса, царившего в моей душе. Конечно, она знала, что я скучаю по маме. Как бы я ни пыталась это скрыть, правда заключалась в том, что меня не покидало ощущение потери лучшей части моей собственной идентичности. Пока мы колесили по стране, безжалостно вырывая все корешки, которые удавалось пустить, мама оставалась единственной константой в моей жизни. Мы всегда были вдвоем – ни отца, ни братьев, ни сестер, только мы. Мама, возможно, и была настоящим несчастьем, но то было мое несчастье, и теперь, лишившись заботы о ней, я чувствовала себя совершенно потерянной. И все же даже под тяжестью страшного груза ее отсутствия, осознания окончательности произошедшего я внезапно задалась вопросом, насколько это окончательно на самом деле. Эван был мертв, но явился мне, даже защитил меня. Неужели это так странно, так невозможно – думать, будто то же самое может произойти и с мамой? Как я могла отпустить ее, если крошечная частица меня цеплялась за надежду, что следующим призрачным лицом, которое явится мне, будет лицо мамы?

Приторный голос секретаря прервал мои размышления.

– Джессика? Доктор Хильдебранд готов вас принять.

Я встала и последовала за ней через дверь по узкому коридору.

– Не хотите ли оставить свою куртку? – предложила она, указывая на вешалку в углу.

– Нет, спасибо. – Наверное, это ребячество, но когда куртка была при мне, я чувствовала себя так, словно просто проходила мимо.

Секретарь тихо постучалась и, не дожидаясь ответа, открыла дверь, отделанную глянцевыми панелями.

Кабинет доктора Хильдебранда был обставлен вычурной мебелью из красного дерева. Доктор – лысоватый, с избыточным весом – сидел за большим столом; многочисленные дипломы и сертификаты парили над его головой, словно нимб. На лице его выделялись нос картошкой и слабый подбородок, который он компенсировал, задумчиво выпячивая челюсть.

– Джессика, очень приятно познакомиться. – Голос доктора Хильдебранда был вкрадчивым и текучим, как у тех рассказчиков в аудиокнигах по самопомощи. Возможно, он и сам выступал в такой роли.

– Мне тоже, – солгала я.

– Не хочешь присесть? – Он жестом указал на стул.

Хорошо, что не на диван, обрадовалась я.

– Что ж, Джессика, почему бы нам не поговорить о том, что побудило тебя прийти ко мне на прием и что мы надеемся получить от этих сеансов.

Не сумев различить вопрос, требующий ответа, я просто кивнула.

– Я поговорил с твоим деканом. Она очень беспокоится о тебе, и ей было бы спокойнее, если бы кто-то помог тебе во всем разобраться. Думаю, и тебе стало бы легче. – Он вкрадчиво улыбнулся. – Я бы хотел оказаться тем, кто тебе поможет. Ты не против?

– Как скажете. – Как будто у меня был выбор.

– Великолепно.

Он достал из ящика стола блокнот в кожаном переплете и приготовился к исполнению своей миссии, в чем бы она ни заключалась. Я только никак не могла понять, что великолепного он находил в моей ситуации.

– Итак, Джессика, для начала мне хотелось бы узнать тебя немного лучше. Почему бы тебе не рассказать о своем детстве?

– Что вы хотите знать?

– О, просто все, что ты хотела бы рассказать о том, как росла.

Я решила, что ответ «совсем ничего» его бы не устроил, поэтому пошла проторенным путем. Он начал лихорадочно записывать еще до того как я успела открыть рот.

– Ну, в детстве я жила с мамой. Никогда не видела своего отца. Мы часто переезжали с места на место; я родилась в Нью-Йорке. Потом мы переехали через всю страну и поселились в Сан-Франциско, но я была слишком мала, чтобы помнить те времена. Оттуда мы перебрались в Лос-Анджелес, затем в Сиэтл, Чикаго, Милуоки, Хьюстон, Альбукерк, Ричмонд, Чарльстон, Кливленд, округ Колумбия, и наконец снова вернулись в Нью-Йорк. Прошлым летом моя мама умерла, поэтому я переехала жить к тете, пока учусь в колледже Святого Матфея. Но я скоро съеду от нее.

Я почувствовала необходимость подчеркнуть эту последнюю деталь. Мне действительно было все равно, что думает обо мне этот парень, но не хотелось производить впечатление убогой сиротки.

– И почему вы так часто переезжали, Джессика? – спросил доктор Хильдебранд, громко постукивая золотой ручкой по блокноту.

– Моей маме нравилось время от времени менять обстановку.

– М-м-хм. – Доктор Хильдебранд улыбнулся, делая пометку в блокноте.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, выплескивая наружу мой тщательно скрываемый гнев.

– И от чего же так стремилась убежать твоя мать?

– Я не говорила, что она убегала. Она хотела увидеть страну, получить как можно больше впечатлений.

– Конечно-конечно, – сказал доктор Хильдебранд, явно поддразнивая меня.

Однако я слегка встревожилась: у меня всегда было ощущение, что моя мать пытается держаться подальше от чего-то неуловимого, не хочет, чтобы это ее нагнало. Наши переезды всегда были внезапными, не вызванными никакими изменениями обстоятельств, и я могла их объяснить разве что неусидчивостью матери. «Жизнь здесь становится скучной, детка! Пора открыть новую дверь», – всегда говорила она мне. Обычно я соглашалась безропотно, потому что нытье и жалобы никогда не заставляли мать развернуть нашего Зеленого Монстра и поехать обратно, но было странно видеть проблеск облегчения в ее глазах, когда мы ехали к следующему пункту назначения, оставляя далеко позади все, что она натворила.

– Как повлияли на тебя частые переезды? – продолжил доктор Хильдебранд с таким видом, словно уже знал ответ и просто нуждался в моем подтверждении.

Как же меня это бесило!

– Все было не так уж плохо. Мне приходилось приспосабливаться к новым школам, новым одноклассникам, ну и все такое.

Я пожала плечами, добавляя непринужденности. В целом это было ужасно, но, впрочем, я всегда была одиночкой. И никогда не поддерживала связь ни с кем из своих приятельниц.

– Бывало ли тебе трудно… приспосабливаться?

– Ничего, нормально. – Я не собиралась подсовывать ему психологические козыри.

Осознав, что ему не пробиться сквозь эту стену, он двинулся дальше.

– Давай поговорим о смерти твоей матери, – продолжил он почти весело.

Я бросила на него взгляд, который должен был поджарить его на месте. К сожалению, огонь так и не занялся.

– Я бы предпочла воздержаться, спасибо.

– Так-так, – произнес он якобы отеческим тоном. – Мы вряд ли сможем докопаться до сути твоих поведенческих проблем, если не обсудим их источник.

Я вспыхнула. Так, значит, у меня расстройство поведения?

– Почему бы тебе не назвать мне причину, по которой ты не хочешь это обсуждать? – снова подтолкнул он.

Я с трудом подавила желание закатить глаза, но не смогла сдержать едкого сарказма в голосе.

– Видите ли, доктор Хильдебранд, я ведь вас совсем не знаю, и вы меня не знаете, поэтому, уверена, можете понять, почему мне не хочется говорить с вами по душам о чем-то настолько личном.

– Но я пытаюсь лучше узнать тебя, Джессика. В этом и заключается идея твоего визита ко мне, – объяснил он снисходительным тоном.

Я едва удержалась от того, чтобы не выкрикнуть в его адрес ругательства, и вложила всю силу своего негодования в конечности, начав отбивать дробь ногой.

– Джессика, я не смогу оценить твое нынешнее психологическое состояние, если ты отказываешься обсуждать самоубийство матери, которое, я уверен…

– Моя мать не совершала самоубийства! – зарычала я, вцепившись пальцами в кожаные подлокотники стула, пытаясь подавить нахлынувшие эмоции.

– О, понимаю. – Доктор Хильдебранд вздохнул, как будто только что пришел к блестящему выводу.

Он обогнул свой стол и примостился на краешке стула прямо напротив меня, опершись локтями о колени и задумчиво глядя на меня.

– И что же вы понимаете? – прошипела я сквозь стиснутые зубы.

– Джессика, Джессика… Я понимаю, моя дорогая. Конечно, я понимаю.

В тот момент я сомневалась во многом, но была чертовски уверена в том, что он не понимает.

– Я прекрасно понимаю, почему ты хочешь верить, что смерть твоей матери не была самоубийством, – сказал он.

– И я прекрасно понимаю, почему вам хотелось бы считать это самоубийством, – парировала я.

Сальные брови доктора Хильдебранда приподнялись в преувеличенном замешательстве.

– Боюсь, я не совсем улавливаю твою мысль. Я бы, конечно, не хотел такого…

– Еще как хотели! – Я швыряла слова как гранаты. – Это очень помогло бы навесить на меня ярлык и вписать в ряды ваших подопечных, не так ли? Прекрасное объяснение набора поведенческих проблем, проявление которых вы у меня видите.

– Я просто указывал на то, что обстоятельства ее смерти…

– …Не установлены. Именно так коронер определил ее смерть: причина не установлена. Это был несчастный случай. Моя мать не стала бы… – Голос пресекся, и я закусила губу, пытаясь подавить уязвимость, которая так и рвалась наружу.

Этот человек не увидит, как я плачу.

– Ну что ж, очень хорошо. Я вижу, мы не добьемся прогресса в решении этой конкретной проблемы. Возможно, на следующей неделе.