Е. Холмс – Наследие души (страница 26)

Я уже начинала злиться, и не только потому что профессор ругался, как матрос. Ничего хорошего это не сулило.

– Я не думаю, что это розыгрыш…

– Откровенно говоря, Баллард, ты ничем не отличаешься от тех, кто приходит сюда с такой же просьбой. Почему я должен сделать исключение для тебя, а не для кого-то из них?

Казалось, он решил, что вопрос риторический и, следовательно, разговор окончен. С самодовольным выражением лица он вернулся к своей книге.

Я почувствовала, как во мне закипает гнев. После месяцев смятения и ужаса, после моей матери и Эвана, после снов и голосов у меня попросту лопнуло терпение. Но, несмотря ни на что, я просто не могла заставить себя рассказать этому человеку об истинной причине моего стремления попасть на курс. Если он не поверил, выслушав обычные объяснения, то наверняка рассмеется мне в лицо, узнав правду. Я старалась говорить ровно, хоть и была близка к тому, чтобы окончательно потерять самообладание. Однако скрыть горечь в голосе не удалось.

– Знаете что, забудьте об этом. Я найду кого-нибудь другого, кто поможет мне. Наслаждайтесь вашей книгой. – Я повернулась, чтобы уйти.

Моя рука уже лежала на дверной ручке, когда профессор Пирс внезапно заговорил:

– Поможет кто-то другой? Что ты имеешь в виду?

Я резко обернулась, все притворство исчезло.

– А вам какое дело? Я же всего лишь еще одна самонадеянная младшекурсница, верно?

– А это не так? – спросил он с первым проблеском неподдельного интереса.

– Нет! Мне насрать на легкие пятерки или любую другую левую причину, по которой все так стремятся на ваши занятия. Зная обо мне хоть что-нибудь, вы бы поняли, что мне не нужны оценки из жалости, чтобы повысить свой средний балл.

– Так почему же тогда ты рвешься ко мне? И не надо кормить меня сказками о своем интересе к парапсихологии.

Доктор Пирс поднялся с кресла. Он пристально изучал меня, и, казалось, его нисколько не покоробило мое сквернословие.

– Конечно, я не хочу быть чертовым парапсихологом! Я думала, все эти паранормальные явления – чушь собачья, пока… – Я не знала, как продолжить, не выдав лишнего. К счастью, в этом, похоже, не было необходимости.

– Пока не случилось что-то, что заставило тебя передумать, – закончил он мою мысль, окидывая меня оценивающим взглядом, словно просвечивая рентгеном.

– Да.

Последовала пауза. Профессор Пирс не записывал меня на курс, но и не прогонял. За это время я достаточно остыла, чтобы увидеть открывающуюся возможность. Похоже, он был заинтригован. Если бы мне удалось правильно разыграть карту, не профукать свой шанс, это могло бы сработать. Я решила испытать судьбу и попробовать еще раз, но не хотела давать ему слишком много информации: я еще сомневалась, стоит ли доверять ему.

Когда я заговорила снова, мой голос звучал спокойно:

– Доктор Пирс, я уверена, что многие студенты посещают ваши занятия по надуманным причинам, и это ужасно обидно. Но не могли бы вы сделать исключение для того, кому это жизненно необходимо? Возможно, только ваш курс поможет мне разобраться в том, что со мной произошло. – После некоторых колебаний я добавила: – Что все еще происходит со мной.

Бросок, очко! Теперь он рассматривал меня так, словно видел какой-то диковинный экземпляр. Возможно, дело было в моей сдержанной манере говорить, но он не стал выпытывать больше подробностей; меня это и удивило, и обрадовало. Казалось, в нем происходила внутренняя борьба между желанием держаться подальше от зарвавшихся первокурсников и стремлением заполучить то, что потенциально могло бы стать новым тематическим исследованием.

Спустя мгновение, показавшееся мне вечностью, он заговорил:

– Я могу позволить тебе посещать занятия, но никаких баллов за прослушанный курс ты не получишь. – Он не сводил глаз с моего лица.

Меня захлестнуло облегчение.

– Спасибо, профессор. Мне не нужны оценки, только информация.

Я будто успешно прошла какой-то тест. Доктор Пирс продолжал с любопытством смотреть на меня, протягивая руку за бланком моего заявления на регистрацию. Я молча ждала, пока он доставал авторучку из-за уха и выводил свои инициалы на помятом листке. Снова поблагодарив его, я чуть не бегом выскочила за дверь, прежде чем он успел спросить меня о чем-нибудь еще.

Что ж, все прошло не совсем так, как я себе представляла, но, учитывая обстоятельства, могло быть куда хуже. Мне удалось записаться в группу, не посвящая профессора Пирса в подробности своей истории. Радовало и его как будто серьезное восприятие моих слов о том, что я пережила нечто необычное. Впрочем, если подумать, наверное, не стоило этому слишком удивляться; в конце концов, вся его карьера основывалась на способности верить в то, что невозможное возможно. И все же я чувствовала, что в каком-то смысле обречена. В тот день мне не пришлось ничего объяснять, но это не могло длиться долго. В скором времени следовало рассказать Дэвиду Пирсу, что именно привело меня на его занятия. Я лишь надеялась, что он окажется не таким придурком, каким выглядел.

Глава 9

Неожиданный подарок

Я всегда ненавидела приемные и испытывала смертельный страх перед необходимостью коротать время в их стенах. На самом деле у меня даже имеется теория на этот счет. Приемные, по сути, – те же камеры пыток, предназначенные для того чтобы усилить плохое предчувствие и посеять страх у тех из нас, кому не повезло там находиться. Что бы ни ожидало вас по ту сторону двери, это оказывалось не так страшно, как то, к чему готовила приемная; я это осознавала, но меня неизменно прошибал холодный пот, пока длилось ожидание.

Каждая приемная – лишь легкая вариация универсальной модели зала ожидания, разработанной учеными, знатоками цветовых сочетаний, вызывающих иррациональные эмоциональные реакции у ничего не подозревающих жертв. Стены, если они не стерильно белые, выкрашены в какой-нибудь пастельный тон, возможно, персиковый или бледно-голубой. На этих поверхностях безобидных оттенков развешаны картины в рамках, обычно нейтральные по содержанию – акварельный букет цветов, тачка с садовыми принадлежностями… Среди них разбросаны изображения умилительного или юмористического характера, призванные успокоить нас: радостные дети, играющие в докторов; котята, опасно цепляющиеся за ветки деревьев, над глупыми надписями вроде «Просто отрываюсь!».

Чтобы избежать гипнотического притяжения этих художеств, можно развлечь себя подсчетом фикусов в горшках или пролистыванием журналов, на которые не подписывается никто, кроме персонала приемной. Когда эти бессмысленные развлечения перестанут вас успокаивать, вы можете оглядеть других посетителей, томящихся в разных концах комнаты, но едва сдерживаемая паника на их лицах только усилит вашу собственную.

Когда меня привезли в больницу в ночь гибели мамы, я наотрез отказалась сидеть в той чертовой приемной и просто торчала на улице вместе с полицейским, примостившись на тротуаре. В аду должна быть приемная… или она и есть ад.

И вот я оказалась в приемной доктора Томаса Хильдебранда, на редкость отвратительной, хотя у меня появилось предчувствие, что на этот раз сам прием принесет больше разочарований, чем комната ожидания. Карен предлагала остаться со мной, но я отослала ее за кофе. Не стоило подвергать нас обеих пыткам приемной, да и осознание ее присутствия рядом оказывало бы на меня дополнительное давление. Честно говоря, я думаю, что и без того достаточно напугала ее. И к тому же я еще не совсем простила ее за то, что она заставила меня пройти через это испытание.

Карен старательно изображала беззаботность с того момента как забрала меня на зимние каникулы, но меня не так-то легко одурачить. Она еще не оправилась после телефонного звонка декана Финндейл и моих невнятных объяснений и явно чего-то недоговаривала. Всю дорогу до дома и за ужином она с тревогой поглядывала на меня. В конце концов я притворилась, будто у меня разболелась голова, и в восемь вечера отправилась спать, просто чтобы сбежать от нее. Но это принесло мне лишь короткую передышку. Карен взорвала настоящую бомбу, когда поднялась ко мне пожелать спокойной ночи.

– Ты же не серьезно.

– Это условие твоего возвращения в колледж на второй семестр, – сказала Карен.

– Они вообще имеют на это право? Как можно вот так вмешиваться в мою личную жизнь? Это не их собачье дело.

– Это становится их делом, когда они вкладывают деньги в твою стипендию. Ты – инвестиция, Джесс, и они хотят получить отдачу.

– А если я откажусь?

– Можешь, но тогда потеряешь стипендию.

– Но к психиатру?

– В мире случаются вещи и похуже, Джесс. Возможно, это даже пойдет тебе на пользу, если оставить в стороне историю с Эваном. Ты еще даже толком не пришла в себя после смерти мамы.

– Я справляюсь.

– Что ж, теперь ты сможешь поговорить с профессионалом, имеющим опыт в таких делах. Ты, возможно, удивишься, обнаружив, насколько это помогает.

– Я уверена, что ты глубоко ошибаешься, – проворчала я.

Очевидно, она решила, что переубеждать меня не стоит, поэтому после разговора оставила меня в покое – по крайней мере я так думала. Когда я проснулась посреди ночи, рыдая от своих привычных ночных кошмаров, ее ноги в тапочках уже маячили под дверью, отбрасывая длинную тень в круге света из коридора. Уверена, она, как и все остальные, думала, что я совсем спятила или переживаю какой-то посттравматический стресс. Разница в том, что теперь она была для меня кем-то вроде родителя и, вероятно, чувствовала ответственность за мое психическое здоровье.