Е. Холмс – Наследие души (страница 28)

– Не надейтесь.

– Почему бы нам вместо этого не сосредоточиться на событии, которое свело нас вместе?

Вот оно. Этого разговора я боялась больше всего, от него не могла уклониться, как и не могла предоставить никакого разумного оправдания. Если бы я сказала правду, меня бы сочли умалишенной. Но какая ложь могла бы все объяснить?

– Почему бы тебе не рассказать о том, что произошло между тобой и твоим преподавателем английской литературы? – предложил он, держа ручку наготове.

Я устала от вежливых отговорок.

– А разве что-то произошло?

– У тебя есть объяснение твоим действиям, которым ты хотела бы поделиться со мной?

На мгновение я подумала, не рассказать ли ему правду. Я представила, как настороженность и страх отразятся на его пухлом лице; это было так заманчиво – просто посмотреть на его реакцию. Но моя внутренняя защита быстро подавила порыв.

Он воспринял мое молчание как нежелание, а не как нерешительность, и попытался подтолкнуть меня к откровениям:

– Ну, между вами произошла какая-то ссора?

– Нет.

– Возможно, она поставила тебе плохую оценку за работу? Смутила тебя перед всем классом?

– Нет, – тупо повторила я. Почему он задает мне эти вопросы?

– Можешь ли ты назвать какую-то причину, по которой выбрала мишенью именно этого преподавателя? Почему ее, а не кого-либо другого?

О-о-о…

– Вы полагаете, это был… какой-то розыгрыш, – подумала я вслух.

– Не очень смешной, если честно, да и ты, я уверен, это понимаешь, оглядываясь назад, – сказал доктор Хильдебранд.

Я встала.

– Ладно, мы закончили.

– Нет, моя дорогая, твой сеанс длится час. У нас еще осталась половина…

– Нет, я имею в виду, что мне больше нечего вам сказать. – Я надела куртку.

– Джессика, я не согласен. Давай обойдемся без резкостей. Нам еще многое предстоит обсудить, но если ты не будешь откровенна, тогда…

Что-то в выражении моего лица заставило его замолчать. Что бы он там ни увидел, ему стало ясно, что большего от меня в этот раз не добиться.

Чертовски верный вывод.

Я молча прошагала через приемную и направилась к машине. Карен вставила ключ в замок зажигания, но не повернула его.

– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это.

В моем мозгу смутно промелькнуло удивление. На самом деле я ожидала услышать от нее совсем другое.

– Эти психиатры думают, что знают все, но это не так. Они ничего о тебе не знают, просто помни об этом. Ты не какой-то объект исследования, который можно просто взять и разобрать на части. – В ее голосе неожиданно прозвучала горечь.

Я не знала, что сказать. Она как будто украла мои слова.

– Так… значит ли это, что мне не нужно возвращаться к нему?

Карен заколебалась. На мгновение, судя по выражению ее лица, мне показалось, что она действительно готова избавить меня от этой повинности.

– Я думаю, для тебя важно пройти эти сеансы. Инициатива исходила от колледжа, и я знаю, что твой декан довольно настойчива в этом вопросе. Думаю, в интересах сохранения хороших отношений с администрацией тебе следует продолжать посещать сеансы доктора Хильдебранда. Не стоит рисковать своим образованием.

Зимние каникулы открыли мне правду, кроющуюся за избитым мнением о рождественских праздниках как о самом трудном времени года. Моя мама всегда суетилась в преддверии Рождества, хотя, казалось, практически не осознавала его религиозного содержания. Мы тратили несколько часов на дорогу из любого города, где жили в то время, чтобы раздобыть настоящую рождественскую елку, желательно срубленную собственными руками. Однажды маму даже чуть не арестовали, когда она остановилась на обочине дороги, чтобы срубить дерево, которое, как оказалось, росло на чьей-то частной территории. Она кормила хозяина рождественским печеньем и пыталась разжалобить душещипательной историей, чтобы выпутаться из этой передряги. Карен смеялась до слез, когда я рассказала ей об этом.

– Значит ли это, что ты не хочешь елку? У меня в подвале стоит искусственная, которую мы обычно и наряжаем, – сказала она.

– Фу! Искусственная елка? Ты что, хочешь меня убить, Карен? Что может быть печальнее искусственного дерева?

Она выглядела немного смущенной.

– Наверное, ты права. Я просто ненавижу убирать иголки.

– Я сама уберу. Клянусь, ты даже не заметишь, что мы таскали зеленое дерево по всему дому, – пообещала я. – Моя мама не дала бы нам покоя, если бы я позволила тебе поставить искусственную елку, пока живу здесь.

Я задумывала это как шутку, но никто из нас не засмеялся. Карен выглядела так, будто ее затошнило, а я замолкла, снова сражаясь с той мучительной мыслью, от которой никак не могла отделаться. Эван убедил меня в существовании призраков; это я теперь знала наверняка. Возможно ли, что однажды беспокойной ночью я проснусь и обнаружу маму сидящей у моей кровати и напевающей одну из своих придуманных мелодий, которыми она обычно убаюкивала меня? Я не могла решить, успокаивает меня эта перспектива или пугает. Может, немного и того и другого.

Несмотря на потерю, которую мы с Карен так остро переживали, нам удалось провести очень приятное Рождество. Мы объединили усилия и убедили Ноя, что для него нет ничего лучше, чем отвезти нас на ближайшую лесную ферму и тащиться за нами по снегу, пока мы будем выбирать идеальное дерево, а затем срубить его для нас. Я была немного разочарована, когда на следующий день, вернувшись с шопинга, обнаружила, что елку профессионально нарядил дизайнер по интерьерам, которого обычно приглашала Карен. Не стану отрицать, это было очень красиво, хотя, на мой взгляд, елке не хватало определенного очарования из-за отсутствия самодельных бумажных украшений и гирлянд из черствого попкорна, нанизанного на нитку.

Должна признать, было приятно выспаться рождественским утром. Моя мать, в душе оставшаяся ребенком, каждый год вытаскивала меня из постели ни свет ни заря, с нетерпением ожидая момента вручения подарков, независимо от того, насколько сильным было у нее похмелье и скудными траты на подарки. Карен, казалось, тоже трепетно относилась к этой традиции, но, по-видимому, не настолько, чтобы помешать мне проспать почти до десяти часов.

После плотного завтрака, состоявшего из омлета с сыром и беконом (Карен очень извинялась за свои неуклюжие попытки поджарить бекон, который получился, как эвфемистически назвал это Ной, «по-каджунски»[32]), мы уселись под елку открывать подарки. Карен просияла, когда я развернула красивый новый кожаный портфель для рисунков и несколько дорогих на вид свитеров. Я горячо поблагодарила ее и натянула один из свитеров поверх пижамы, чтобы показать, насколько он мне понравился.

Карен посетовала на то, что я потратила кучу денег на ботинки для нее, и, без сомнения, чувствовала себя виноватой, потому что присматривалась к похожей паре, когда мы прогуливались по Ньюбери-стрит. Я успокоила ее, сказав, что Тиа, которая никогда ни за что не платит полную цену, помогла мне найти их на eBay, так что не пришлось выкладывать убийственную сумму, указанную на ценнике в бутике. Ной, казалось, искренне обрадовался, когда развернул мой подарок – книгу об истории «Фенуэй-парка». Он не относился ко мне как к прокаженной, поэтому я могла только предположить, что Карен не рассказала ему о моем новом необычном таланте.

Когда шуршание оберточной бумаги наконец стихло, мы все погрузились в тихую умиротворенность рождественского дня. Ной с головой ушел в историю своей любимой спортивной команды, а мы с Карен смотрели «Чудо на 34-й улице»[33] и прибирались под елкой. Ритуалы казались одновременно знакомыми и странными, как резкая нота, неправильно сыгранная в любимой песне.

Когда я запихивала последнюю скомканную золотистую бумажку в мусорный пакет, мне на глаза попался небольшой сверток, выглядывающий из-под юбочки, закрывающей низ дерева. Я опустилась на колени и вытащила его. Поначалу я подумала, что это какой-то предмет одежды, но когда подняла его, почувствовала под тканью что-то твердое, ровной формы. Стало быть, подарок, завернутый в выцветшую голубую ткань и перевязанный потертой белой ленточкой.

Я повернулась, чтобы спросить об этом Карен, но мой голос замер на полпути к губам. Маленький листок бумаги, заткнутый под ленту, ответил на мой незаданный вопрос. Мелким изящным почерком было написано:

«Джессика,

когда-то это принадлежало твоей матери. Теперь по праву принадлежит тебе. Тебя это наверняка заинтересует».

Подписи не было. Мое сердце билось необъяснимо быстро, когда я осторожно потянула за ленточку и проследила, как она, словно перышко, падает мне на колени. Я развернула ткань – старинный переливчатый шелк – и увидела, что находится внутри. На моей ладони лежала небольшая книга в кожаном переплете. Несомненно, самая старая книга, которую я когда-либо держала в руках. Переплет был ветхим и изодранным; желтовато-коричневая поверхность обложки больше походила на сырую шкуру животного, чем на выделанную кожу. Текстура истерлась до невероятной мягкости. Мне потребовалось лишь мгновение, чтобы осознать все это, прежде чем мое внимание было полностью поглощено изображением, выжженным на коже. Это был линейный рисунок, почти примитивный по стилю – женская рука, сложенная чашечкой ладонью вверх, как будто ожидающая, что кто-то в нее что-то уронит. Над ней была изображена другая рука, идентичная первой, но ладонью вниз и обращенная в противоположную сторону. В пространстве между этими двумя руками проступал символ, состоящий из трех спиралей и напоминающий вертушку. Я уставилась на него как загипнотизированная и едва могла оторвать взгляд.