Э. Б. Голден – Сердце и порох. Книга первая (страница 13)
«Пожалуйста, не говори ничего», – взмолилась я мысленно.
Прошла доля секунды; он повернулся к Тэзу:
– Она никогда не была на спектакле.
Тэз ахнул:
– Ни разу?! Ну, тогда вам повезло. Мне пора за сцену, но твоя ма передавала, чтобы ты зашел к ней после выступления. Бреган, хорошо?
Как только он ушел, вопросительный взгляд Брегана прожег мне затылок. Я знала, что мне нужно что-то сказать. Как-то объяснить.
– Садись, – сказал он, просовывая ноги сквозь прутья ограждения и болтая ими над головами зрителей внизу.
Протянув руку, он коснулся моего оранжевого браслета рабочей:
– Можешь снять. Тут их никто не носит. Общеклассовое место.
– Вота? – спросил Бреган, заглядывая мне в лицо.
Я просунула ноги сквозь прутья.
– Занервничала. Он звучал как…
– Ставский солдат? – Он лениво приобнял один из прутьев. – Тэз один из наших лучших актеров. Играет с тех пор, как Мезуя собрала труппу.
– А, – сказала я. И задержала дыхание, думая, что он начнет копать дальше, но он только пихнул меня локтем и показал на декорацию замка внизу.
– Помогал мастерить эту штуку, – сказал он. – Одна из наших самых больших декораций. Много их делать сложно, так как мы постоянно переезжаем. Смотри, свет уже гасят.
Фабрика погрузилась во тьму. Нога Брегана прижалась к моей. Посреди комнаты внезапно вспыхнул круг света. Взвыла скрипка. В круг впорхнули две одинаковые танцовщицы. Смоляные волосы спадали волнами на крепкие, фигуристые тела обеих смуглых женщин, и они кружились, кружились так, как не двигался ни один танцор сердзата. Они были похожи на два языка пламени, мерцающего и соблазнительного.
– Шаста, дорогая моя, слышала ли ты новости? – На сцену вышла потрясающе красивая женщина с элегантной осанкой и темными острыми скулами.
– Это Мезуя, – прошептал мне Бреган, обжигая дыханием ухо, – а вот это моя ма.
К первой женщине вышла вторая, веснушчатая и рыжая, совсем как он. Я наклонилась, пытаясь найти угол обзора получше, и столкнулась с Бреганом руками.
Дыхание перехватило. Я не пошевелилась, и его пальцы осторожно накрыли тыльную сторону моей ладони. Мы уже держались раньше за руки, когда он вел меня, но это было что-то другое. Почему-то закружилась голова, и я перевернула руку ладонью вверх, переплетая наши пальцы на его колене.
– Лучше шанса и представить нельзя, – промурлыкала мать Брегана, негромко, но достаточно, чтобы ее голос отдался от стен, и запрокинула голову, озаряя свое безумие светом прожектора. – Сами боги улыбаются нам!
В вихре мести, разочарований и вкуснейшей трагедии я словно бы ожила. Не могла глаз оторвать от актрис, от того, какими очевидными, но реальными были их маски. Они вставали в странные, ненатуральные позы, чтобы их лучше было видно зрителям. Их голоса были слишком громкими – чтобы слышно было всем.
Это было так непохоже на трансформации отца. Это не было иллюзией. В очевидности лжи заключалась правда. Зрители знали, что перед ними маски. В этом знании была магия. Это было самое прекрасное, что я видела в своей жизни.
Бреган смотрел на меня больше, чем на сцену. Улыбался каждый раз, когда я подпрыгивала, шептал мне разные факты об актерах и технической стороне постановки и не переставал гладить большим пальцем тыльную сторону моей ладони, рассыпая залпы искр по руке.
Овации пришли куда быстрее, чем мне хотелось бы. Вспыхнули газовые лампы. Оторвав взгляд от сцены, я подняла глаза. За время спектакля мы словно срослись вместе. Моя спина наполовину лежала на его груди. Глаза Брегана стали темными, словно небо между звездами. Взгляд опустился на мои губы, поднялся обратно.
– Тебе понравилось? – спросил он, проводя пальцем по моей ладони.
Внутри свернулось что-то горячее.
– Понравилось? – выдохнула я.
Мне казалось, словно я всю жизнь страдала от жажды и впервые попробовала воду. Когда я улыбнулась, он ответил мне тем же, словно моя радость перекинулась на его собственное лицо. Мое сердце забилось сильнее, наполнившись чем-то похожим на голод.
Вот что я могла бы делать. В чем я могла быть
Я хотела быть актрисой.
Хлопки стали громче, обращая наше внимание обратно к сцене. Актеры выходили на сцену по одному и кланялись, пока ведущий объявлял их имена. Самые звездные актрисы – «Мезуя Бентея!» и «Эсмаи Нимсаирт!» – вышли на поклон последними.
Когда они выпрямились, то перевоплотились. Это не было сбросом иллюзии, но было очень на то похоже. Плечи Мезуи расслабились, улыбка Эсмаи смягчилась, их осанки стали чуть менее прямыми. А затем, с усмешкой, граничащей с хихиканьем, Эсмаи сгребла Мезую в объятия.
Поток зрительской любви хлынул вновь, разделяемый смехом, словно волны, разбивающиеся о каменистый берег и накатывающие с силой прилива.
Мезуя изящно вывернулась из хватки Эсмаи.
– Спасибо! – сказала она уже с киррским акцентом. – Мы очень благодарны.
Когда овации начали стихать и восторг сменился разговорами, я уставилась на свои пальцы в руке Брегана, на веснушки на его коже. Я чувствовала себя такой живой, какой бывала, только когда работа шла не по плану, когда казалось, что от моего следующего действия перевернется вся моя жизнь. Но, для разнообразия, на этот раз моя жизнь не была под угрозой – и я никого не обманывала. Вот такая вот жизнь ждала меня в Иакирру?
– Лучше «Рояля», скажи? – Бреган отстранился от меня.
Я резко развернулась к нему:
– Ты… ты за кулисы пойдешь?
Он наклонил голову набок:
– А что, хочешь со мной?
– Да. – Отчаянно.
Мелькнула ямочка на щеке, и он помог мне встать. Держа ладонь на моей спине, он провел меня сквозь забитый мезонин к выходу, но не к тому, через который мы вошли.
– Спасибо, спасибо, – сказала со сцены Мезуя, когда мы нырнули в коридор. – А теперь, прошу, давайте почтим минутой молчания мужчин и женщин, которых мы потеряли во вчерашнем…
Рука Брегана чуть сорвалась, и я поняла, что остановилась.
– Что? – спросил он, лишь силуэт в темноте.
Театр был частью движения реформистов. Надо было догадаться. Его рука дрогнула.
– Блин. Надо было сказать тебе вчера, но в суматохе я…
– Все нормально.
– Нет, не нормально. Ты заслуживала знать, чем рискуешь, приходя сюда.
– Да нет, правда, все нормально. – Я и так рисковала, приходя на нелегальный спектакль. Надо было просто быть осторожнее со своим образом – осторожнее, чем до этого.
С каждым шагом зрительский зал оставался позади, зато впереди раздавались новые голоса. Радостный смех, высокий, низкий. Расслабленные, восторженные голоса щекотали кожу и манили к себе. А потом Бреган толкнул вращающуюся дверь, и мы попали в ошеломительную бурю ощущений.
От стены до стены здесь висели костюмы, такие яркие, что даже сигаретный дым и облака пудры не могли их заглушить. У десятков зеркал суетились десятки людей. Ближе всего к нам сидели танцовщицы-близнецы, и под их распахнутыми халатами виднелись красные сорочки, пылающие на обнаженной коже. Все мое тело вспыхнуло, но Бреган протащил меня дальше.
– Бреган! Вота! – прогудел Тэз.
Его расстегнутый костюм являл взору белый лохматый живот.
– Ма видел? – спросил Бреган.
– Ну здравствуйте.
Бреган развернулся, хватая меня за руку:
– Ма, это…
– Вота, – сказала я.
Эсмаи Нимсаирт расплылась в такой яркой улыбке, что мне пришлось заморгать. Если Бреган был огнем в очаге, то она была восходом солнца над морем.
– Приятно познакомиться, Вота. – Она поправила тонкий халатик на плечах, и ее глаза метнулись к рубашке Брегана – которая все еще была на мне, – а потом к сыну. – Откуда ты, милая?
– Мой па в текстилях работает. – Ложь вышла легкой, словно мед, сваренный на задворках сознания после ошибки с Тэзом. Хлопковая фабрика как раз была неподалеку от места, где Бреган оставил меня прошлой ночью.